– Первый маршал неслыханно щедр. – Голосок королевы был спокойным и грустным. Слишком грустным для женщины, ставшей обладательницей драгоценности, почитавшейся легендой.
– Алва носят лишь сапфиры и бриллианты… Алые ройи им не нужны. – Заглядевшийся на королеву Дикон не заметил появления кансилльера, хотя несколько дней думал лишь о том, как его найти.
– Не правда ли, печально? – блеснул глазами Ворон. – Мне принадлежит то, что мне не нужно, а другим нужно то, что им не принадлежит.
– Еще печальнее, – холодно парировал Штанцлер, – когда кому-то не принадлежит то, что должно принадлежать именно ему.
– Это значит лишь то, что он глуп, труслив или ленив, – пожал плечами маршал.
– Или то, что его или же его предков ограбили.
– Одно другого не исключает. Предки могли быть глупы, а потомки – трусливы и ленивы. – Глаза Рокэ холодом и жесткостью могли поспорить с сапфирами на кинжале. Дику показалось, что роскошную, обтянутую белым шелком комнату заметает ненавистью, словно снегом. Кансилльер улыбнулся.
– Талигу, несомненно, повезло, что у его Первого маршала столь определенные взгляды.
– Талигу повезло, – тоже с улыбкой добавил Дорак, – что у кансилльера взгляды не менее тверды. Но всего больше Талигу повезло, что у него столь прекрасная и благородная королева… Я горю желанием вручить ее величеству мой скромный дар.
Его высокопреосвященство, величественный и великолепный в своем черном облачении, оживленном золотым наперсным знаком, медленно приблизился к королеве. Катарина торопливо вскочила и преклонила колени, Дорак, торжественно благословив женщину, принял у вошедшего с ним олларианца изящную плоскую шкатулку и эффектным жестом открыл.
– Святая Октавия… – прошептала Катарина. – В моей комнате в Ариго была ее икона! Еще тогда… Я часто перед ней молилась, очень часто, но…
Королева замолчала – как показалось Дику, испуганно. Видимо, она сказала больше, чем хотела. Юноша вытянул голову, стараясь рассмотреть подарок, но ее величество держала икону таким образом, что были видны лишь золото и жемчуг обрамления.
– Ваше высокопреосвященство, – заметил кансилльер, – примите мои поздравления, удивительно тонкая работа. Художник, надо полагать, выпускник Академии?
– Да, – живо откликнулся Дорак, – этот юноша уже сейчас – второй Альбрехт Ри́хтер. Я не исключаю, что со временем он приблизится к самому Ко́ро…
Эр Август, Дорак и Ворон о чем-то говорили, любезно улыбались, рассматривали драгоценные вещицы, Катарина участия в разговоре не принимала. Отпустив камеристок, она застыла в своем кресле, сложив на коленях тонкие, украшенные массивными золотыми браслетами руки. Мысли женщины витали далеко от этой роскошной комнаты и ненавидящих друг друга мужчин.
Занавес опять зашевелился, и на пороге возник бледный полный человек в белом бархате и черном шелке. Катарина вновь вскочила и присела в низком реверансе. Рокэ и кансилльер преклонили колени, Дорак слегка поклонился, не утратив, впрочем, своего величия.
Король! Этот толстяк – король, но как же он не похож на владыку великого государства. В день святого Фабиана Дику не удалось рассмотреть Фердинанда Второго, и сейчас юноша был просто потрясен его незначительностью. Рыхлый, грузный, с похожим на грушу лицом, Оллар оскорблял само понятие королевской власти. Любой из троих приветствовавших сюзерена вельмож выглядел бы на троне куда уместнее.
Фердинанд обвел комнату сонными рыбьими глазами, задержав на Дике ничего не выражающий взгляд.
– Как-то непривычно видеть вас в сопровождении оруженосца, Рокэ.
– Тем не менее, ваше величество, ближайшие три года при мне будет находиться сей достойный во всех отношениях молодой человек. – Несмотря на учтивые слова, Дику показалось, что его оскорбили. Как, впрочем, и короля.
– Вам виднее. – Вялая искра интереса угасла, и Фердинанд повернулся к супруге: – Прошу вас, сударыня. Нас ждут.
Королева снова чуть заметно вздрогнула и оперлась на руку Фердинанда, который мог бы сойти за ее отца, если не деда. Дик помнил, что Катарине Ариго исполняется двадцать пять лет, а Фердинанд Оллар на четырнадцать лет старше жены, но ей нельзя было дать больше восемнадцати, а ему меньше пятидесяти. Когда венценосная чета проходила мимо Дика, королева вздохнула, и у юноши сжалось сердце от сочувствия и нежности – эта женщина была так же одинока и связана с ненавистным человеком, как и он, только герцог Окделл через три года получит свободу, а Катарина навеки отдана сидящему на краденом троне ничтожеству.
