Рассуждения ученых мужей были мудры, многословны и укладывались в стройнейшие схемы, но Сильвестр не мог припомнить, чтобы кто-то хоть когда-нибудь добился конкретного результата. Легенды и предания разве что не ломились от любовных напитков, пронзенных булавками восковых фигурок, зачарованных колец и фамильных проклятий, но в жизни колдуны оказывались банальными жуликами. Считалось доказанным, что магией владеют гоганы и мориски, но и те, и другие не спешили пускать волшбу в ход: первые добивались своего золотом, вторые – булатом.
Выходит, агарисский звездочет сошел с ума, потому что ему так захотелось? Прознатчик доносит, что ничего подозрительного в доме и в окрестностях не наблюдалось, просто человек взял и вообразил себя крысой. Крысой, на которую идет охота.
Среди бумаг Домециуса на видном месте лежали труды известных астрологов, разбиравших гороскопы Эрнани Ракана и тех, кто так или иначе был связан с его гибелью. Сильвестр потребовал принести себе те же книги, попутно обнаружив, что ими интересовался исчезнувший из Лаик Герман Супре́. Так вышло, что в то же время в школе оруженосцев находился потомок Алана Окделла, которого затем взял к себе наследник Рамиро. В Лаик хранились записи о жизни и смерти всех бывших унаров – это могло быть причиной затворничества Германа, а могло и не быть.
Зачем талантливому молодому человеку из хорошей семьи потребовался «жеребячий загон», кардинал не представлял, но не мешал мальчишке копаться в старье, полагая, что рано или поздно тот образумится.
Квентин Дорак и Лилиан Эсте́н, будущая баронесса Супре, вместе росли, и Сильвестр принимал участие в сыне подруги, тем паче мальчик подавал неплохие надежды и как сьентифик[90], и как политик, но в один прекрасный день Герману взбрело в голову перебраться в Лаик. Молодой человек свято верил, что нет тайн, которые нельзя разгадать, и надеялся перекинуть мостик от теоретической магии к практической. Неужели сына Лилиан убили из-за его розысков? Похоже на то.
Последним Германа видел капитан Арамона; по его словам, капеллан был одет по-дорожному и очень торопился. Вопреки правилам Германа сопровождал один из унаров, но Арамона со вхожим к кардиналу священником связываться не стал и отпустил обоих. На следующий день лошади, на которых уехали Герман и унар Паоло, обнаружились неподалеку от данарской переправы, но всадники как сквозь землю провалились.
Прознатчики обшаривали округу два месяца – ничего, если не считать за результат появление вблизи Лаик людей кансилльера, явно привлеченных поисками. Последнее косвенно оправдывало Штанцлера, но никоим образом не объясняло, что же произошло.
Сильвестр предполагал убийство, но кому понадобилось убивать священника и юношу и как преступник умудрился запрятать тела так, что их никто не нашел? В доставленных к его высокопреосвященству записях Германа многое крутилось вокруг событий четырехсотлетней давности. Сын Лилиан чуть ли не по минутам восстановил последние дни Кабитэлы. Были там и гороскопы, но Герман пошел дальше Домециуса и отслеживал судьбы потомков Раканов, Алвы, Приддов, Окделлов. Особенно его занимали сгинувший в Мон-Нуар внук Рамиро Алвы и… Эгмонт Окделл.
Вряд ли можно списать на случайность то, что в Агарисе сходит с ума астролог, копавшийся в жизни Раканов, а в окрестностях Олларии одновременно пропадает увлеченный той же эпохой священник. Значит, Агарис… Только кто из эсператистских магнусов мог узнать о занятиях лаикского капеллана, если его изыскания оказались новостью даже для кардинала Талига? Оставалось одно – шаг за шагом пройти путем Германа, пытаясь понять, что означают пометки на полях старых рукописей. Сильвестр и сам прилично разбирался в астрологии, но до Германа Супре его высокопреосвященству было далеко.
Сильвестр пригубил остывший шадди, придвинул внушительный том и склонился над чертежами, на которые умелая рука нанесла то, что творилось на небесах в миг рождения и в миг смерти пятерых человек. Астрология – не гадание со свечами и не разноцветные картинки, это – наука, в которой все строится на расчетах. Другое дело, что звезды не приказывают, а советуют и что жизнь человека есть столкновение его воли с судьбой. Небо вытряхивает на новорожденного кучу возможностей, а какие пойдут в ход, зависит от множества обстоятельств. Одно и то же качество может проявиться совершенно по-разному.
