– Это ты виноват! Ты должен был раньше обо всем мне рассказать. Я бы что-нибудь придумала.
– Сонь, не драматизируй…
– Значит, я драматизирую! Юр, тебе что ли совсем наплевать на дочь, на ее будущее?
– Сонь, ну зачем ты так? Я, может, больше тебя волнуюсь за нее: ведь она всегда была моей любимицей, и мне совсем нелегко отпускать ее так далеко. Но открыто переча, мы ничего не добьемся. Она лишь обозлится на нас и еще больше заупрямится, а так наберется опыта, может вскорости и вернется. Не беспокойся, она у нас не глупая девочка.
– Вот ты всегда так! Всю жизнь! Ну, уж нет! Я так просто не сдамся!
– Сонь, не горячись…
Не в силах больше слушать, я развернулась и убежала к себе. Горло сдавило, а глаза наполнились слезами… Меня нисколько не поколебали предостережения мамы, но сомкнуть глаз мне той ночью так и не удалось: до самого утра просидела на подоконнике, а как рассвело, вышла в сад…
21.07.2006 г. …где в такой ранний час царили тишина и безмолвие; все излучало такой покой, такую безмятежность, а меня одолевали страхи и сомнения…
Я неторопливо прошлась по саду, задержавшись у зарослей клематиса: он непомерно разросся в этом году и весь утопал в розовых цветах, остановилась у куста алых роз и вдохнула их чудесный аромат. «Все-таки нежаркое лето идет цветам на пользу. – И вздохнула. – Как же медленно тянется время!» Незаметно дойдя до беседки, зашла вовнутрь, присела за деревянный стол и, сложив на него руки, прилегла. Взгляд остановился на лиловых, похожих на маленькие граммофончики цветках ипомеи, которые бабушка называла «зорькой». Ее вьющиеся стебли оплели восточную часть беседки. С утра она обворожительна… И не заметила, как задремала. Очнулась от того, что солнечные лучи озаряли мне лицо, и встрепенулась: солнце было уже высоко. «Пожалуй, вернусь в дом…», где мама вовсю хозяйничала и уже почти все приготовила к завтраку, во время которого царило молчание, только родители изредка переглядывались. Потом папа ушел работать в кабинет, а мама так и, не сказав мне ни слова, занялась домашними делами. Я удалилась к себе и проспала почти до обеда, а после маялась без дела, пока не пришла Настя.
– Лесь, сядь! Не маячь перед глазами!
– Не могу! Я слишком взволнована, чтобы усидеть.
Я обошла опустевшую комнату, вытащила ящики, осмотрела полки, окинула взглядом собранные чемоданы и все-таки присела к Насте, склонив голову ей на плечо. На глазах наворачивались слезы. Она меня толкнула:
– Лесь, ты чего?
