Днем я могу работать только механически: читать, искать необходимую информацию, делать выписки и формулировать промежуточные итоги изысканий. Но вот мыслить, обобщать и экстраполировать у меня получается исключительно ночью, когда за окном тихо, не мешает ни радио, ни телевизор, ни истошные вопли младенца в квартире наверху. Поэтому сейчас, в третьем часу ночи, я сидел на кухне, пил очередную кружку крепкого растворимого «Ориноко», который предпочитал прочим сортам в основном за его дешевизну, и перечитывал сделанные в архиве записи, пытаясь найти погрешности в своих рассуждениях.
И найти их не мог.
Теперь я точно знал, что именно увезли белые в тайгу в зеленых снарядных ящиках.
Обычно, когда я читаю какой-нибудь шибко приключенческий роман и дохожу до слов «…на третий день после отъезда из Москвы я наткнулся на золото инков», или «…я широко держал свой объемистый карман, а золото партии текло в него рекой», или, скажем, «…клад старика Флинта отыскали бомжи в подвале соседней хрущобы», я презрительно морщу свой не слишком патрицианский нос: опять, мол, байки про золото… Но ведь книги — всего лишь зеркало жизни! Возможно — кривоватое и мутноватое, но все же — зеркало. А в жизни этот мягкий металл, как и прочие благородные металлы, служил, служит и долго еще, уверен, будет служить мерилом достатка, общественного положения и, соответственно, возможностей. Кстати, отсюда следует интересный вопрос к благородным людям: может ли считаться благородным человек, убивающий другого, не менее благородного, человека ради обладания благородным металлом?…
Не знаю на счет «может ли считаться», но то, что может убить — вне всякого сомнения. И не просто «может», но и, что печальнее всего, постоянно это делает. Собственно говоря, все войны, хоть осаду Трои возьми, хоть все три Пунические, хоть Крестовые походы, а хоть и нашу гражданскую, велись только с одной целью: завладеть возможно большим количеством сего «презренного металла» или иных соотносимых с ним ценностей. И в наши дни ровным счетом ничего не изменилось: с не меньшим упоением продолжаем воевать, например, за «черное золото», за нефть, то бишь. И мы, и американцы, и прочие моджахеды. А громкие идеологизированные вопли властьпредержащих о том, что «Вернем Елену ахейцам, пока не постарела!», или что «Карфаген должен быть разрушен!», или что «Освободим гроб Господень», или «Свобода, равенство, братство!», или — посвежее — «Мочи в сортире!» — есть не более чем красивый лозунг, этакий манок для масс, совершенно необходимый для того, чтобы эти массы вполне добровольно, охотно и резво полезли в мясорубку. И массы, кстати говоря, с восторгом лезли, распихивая локтями соседей, теряя на тернистом пути воплощения в жизнь очередного светлого лозунга руки, ноги и головы, прыгая на амбразуры и ныряя со связкой гранат под танки. И обиднее всего, что этот героизм — настоящий героизм и истинное самопожертвование — вызывающий огромное уважение и слезы ярости, был героизмом вынужденным, то есть — героизмом отчаяния. Потому что нормальное государство с нормальной армией тот самый ДОТ или танк подавило бы артиллерией, а не бросало на самоотверженную, но по сути своей — глупую смерть своих лучших сыновей… А наше — бросало. Охапками. И покрывалось смердящими гекатомбами, ровными прямоугольниками солдатских кладбищ и просевшими курганчиками разбросанных по болотам всей Европы безымянных братских могил. А случайно выжившие до обморока радовались копеечным пестреньким железкам, приляпанным на грудь, на шею, на задницу, а то и вовсе — посмертно… И во всю мощь простреленных легких славили убивавших их вождей. И плакали от счастья, получив дармовые костыли «от благодарного отечества» — как же, как же, помнят, заботятся, дай им бог здоровьица… И показывали звеневшие медальки детям. И завещали им резвее отцов и дедов лезть в мясорубку, если труба позовет. И выросшие дети лезут — и гибнут. Гибнут безусловными героями, в очередной раз брошенные на плюющуюся огнем амбразуру пожалевшим дорогой артиллерийский снаряд государством. Но и они, если уцелеют, будут учить той же беззаветной глупости своих детей… А стоящие у ручки мясорубки патриции, генералы Церкви, партийные товарищи с дореволюционным стажем и нынешние «друзья народа» — то бишь, Государство, потому что «государство» и «народ» суть разные вещи, в каком-то смысле они даже антиподы — делили и делят куш.
Ибо, как сказал поэт: «…пряников сладких всегда не хватает на всех».
