Продолжая в два голоса материть ни в чем не повинную мифическую Верку, мы и ввалились в подъезд, никого по пути не повстречав и ничего опасного не заметив. Что, конечно, вовсе не означало, что ничего опасного и в самом деле не было… За спиной, скрипнув ржавой пружиной, с громом пушечного выстрела захлопнулась дверь. Мы постояли, прислушиваясь. Тишина. Только слышно, как орет за дверью одной из квартир первого этажа проснувшийся (надеюсь, не от наших воплей) младенец. Ну, это нормально, это он так всегда…
Продолжая играть свои роли, мы поднялись на второй этаж. Третья квартира на этаже — моя. Так, замок вроде цел, ни вмятин, ни царапин, следов взлома не видать… Я резко толкнул дверь рукой — закрыто. Успокоившись, достал из кармана ключи и поочередно, как делал тысячи раз до этого, открыл оба замка. Дверь тихонько взвизгнула несмазанными петлями — знакомо-привычный, ассоциировавшийся с домашним уютом звук — и открылась, на пол прихожей упал прямоугольник света от лестничной лампочки и моя тень посреди этого прямоугольника.
Все было нормально: никто не прыгал на меня из темноты с ножом, никто не прыгал без ножа, никто не орал дурным голосом: «Руки вверх!» или что там положено кричать в таких случаях… Двери, ведущие в комнаты, прикрыты, я всегда так делаю по укоренившейся с детства уж не знаю откуда взявшейся привычке. Несколько пар зимней обуви лежало на полу у порога («Права мама, все-таки, безалаберный я человек» — возникла вдруг в голове совершенно несвоевременная мысль). Короче говоря, все было как всегда.
Я вошел. Миша бочком втиснулся вслед за мной и прикрыл дверь. Привычным жестом, не глядя, я ткнул в выключатель — лампочка послушно вспыхнула, на сердце как-то сразу стало спокойнее и отпустил холодок в желудке… Что это ты, в самом деле, нервничаешь, как гимназистка перед первым свиданием: поцелует, не поцелует, и если «да», то как себя вести? Пощечину дать — жалко, вдруг еще сбежит; а если «нет», то почему «нет», неужто не нравлюсь… Внутренний голос глумился над моими страхами. И действительно — это же мой дом, милый дом, тот самый, который is my castle, как говорят англичане… Совсем успокоившись, я открыл дверь в спальню, служившую мне заодно и кабинетом, и включил свет. Миша, продолжая держать в руках полупустую открытую бутылку самопальной отравы, вошел следом и длинно присвистнул.
Было похоже, что в спальне порезвилось целое стадо половозрелых бабуинов в период свадебных игрищ: подготовленные в экспедицию вещи, постиранные, выглаженные и заботливо сложенные Верочкой на двух стульях, разбросаны были сейчас по всей комнате, даже с люстры свисала моя любимая, купленная когда-то в Пекине, черная футболка. Постельное белье и матрас были сброшены с кровати на пол, на фанерной основе валялись груды зимней одежды из выпотрошенного платяного шкафа. Книги, сброшенные с полок, покрывали пол сюрреалистическим пестрым ковром. И, что стало для меня почему-то наиболее обидным, лежали прямо у порога обломки склеенных еще в безоблачном детстве, но любимых и по сю пору, пластмассовых истребителей. И кто-то специально, словно в издевку, собрал изломанный пластик у входа, чтобы я, входя, наступил на него и внес свою лепту в процесс разрушения…
Худшие наши предположения подтвердились. Кто-то ножом вырезал из бедного Игоря сведения о нас и наших планах. И пришел после этого ко мне. Надо полагать — за дополнительной информацией.
Едва подумав об этом, я бросился к письменному столу, разделившему, естественно, судьбу своих соседей по комнате, и начал, опустившись на колени, судорожно рыться в горах папок, тетрадей, блокнотов, книг, отдельных потрепанных листков и обрывков бумаги, вывернутых из ящиков и тумбочек. Я всем сердцем любил и жалел в этот момент все эти несчастные листки и обрывки, измятые и разодранные чьими-то чужими волосатыми лапами — словно меня самого недавно мяли и калечили эти лапы — и было мне до слез горько и обидно…
Наконец я нашел то, что искал: толстую тетрадь с веселым розовым зайцем на картонной обложке. Ее я завел вместо прежней тоненькой папки и записывал туда все, что раскопал в архиве о ушедшем в тайгу белом отряде. Странно, что посетившие квартиру бабуины не забрали ее. А впрочем, чему удивляться: просто они не смогли прочесть содержимого, я и сам иногда с трудом могу расшифровать собственную скоропись, чего же ждать от этих «хомо шкафус примитивус», которые и печатные-то буквы лишь по слогам читать умеют, причем исключительно в объявлениях из раздела «Досуг» в городской желтой прессе или на этикетках пивных бутылок. Да и то лишь самые образованные из них… Хвала всевышнему, что карту я сегодня забрал с собой, карту эти гамадрилы наверняка бы изъяли.
Я молча показал находку Мише. Он понимающе кивнул и указал подбородком на кучи раскиданных по комнате вещей:
— Давай собирай, что нужно, только в темпе. И смываемся. До возвращения сюда больше не вернешься, так что…
Договорить он не успел. Во всей квартире вдруг погас свет.
