Кто или что будет прыгать, я не понял, а спросить не успел, потому что прочно, казалось, обосновавшееся на уступе дерево, слегка затрещав, подалось вдруг под нашими общими усилиями и, набирая скорость, стало заваливаться.
— Назад! — заорал истошным голосом Михаил и я, не успев ни удивиться, ни испугаться, машинально отскочил метра на два. То же самое незамедлительно исполнили и все остальные.
Длинный могучий ствол, взметнув тучу песка и пыли, прочертил кроной дугу, гулко ударился о камень правого берега, подпрыгнул, ударился снова, уже тише, и вдруг со страшным треском разломился на две неравные части. Оставшийся на нашем берегу необхватный комель резко задрался вверх и исчез в провале. Лишь теперь я понял, что имел в виду Лелек, говоря: «прыгать будет», а когда понял, покрылся холодным потом, представив, что непременно случилось бы с нами всеми, не отпрыгни мы по Мишиной команде.
Заглянули с обрыва вниз — исполинские обломки лежали поперек реки и разъяренная вода переливала через почерневшие лапы белопенным буруном.
— Еще елок пятьдесят свалим — будет плотина. По ней и переберемся, — мрачно пошутил Болек.
— Суховатое было, зараза, — зло сплюнул под ноги запарившийся Сергей. — Надо нам эта… какую-нибудь дровину посвежее валить, чтобы не треснула.
— М-да… Делать нечего, друзья мои, — вздохнул Миша. — Лелек, где пила?…
Следующая попытка оказалась более удачной. Ствол рухнувшей ели удар о скалы выдержал достойно и ломаться не стал. По образовавшемуся вполне приличному мосту мы и перебрались, наконец, на другой берег, спотыкаясь о многочисленные ветви, которые, казалось, сами лезли под ноги, так и норовя сбросить непрошеного гостя в ревущий провал, и ежесекундно хватаясь за них, как за перила, исколотыми хвоей руками.
Перекурили. Миша наметил маршрут дальнейшего движения — километров двенадцать на юг, до обозначенного на карте и шедшего параллельно Нижней Туе ручья. Там — ночевка, так как, во-первых, вымотались все за сегодняшний богатый событиями день чрезвычайно, а во-вторых, идти от ручья до Петрашевского ночью было бы чистой воды безумием. Тем более что небольшое в масштабах карты расстояние — километров двадцать пять — на деле дай бог за полный ходовой день одолеть. Мы это уже многократно успели испробовать на своих собственных шкурах, а потому прекрасно знали, как сильно отличается то, что изображено на карте, от того, по чему шлепают усталые ноги в разбитых кроссовках…
— Кастет, ты куда собрался? — приподнявшись на локте, сонно спросил заслышавший неясный шорох Лысый возившегося у своей сумки братка.
— Куда, куда… Отлить, куда ж еще… — тихо отозвался тот. — Чаю вечером перепил, вот гидробудильник и зовет в кусты. Не под себя же.
— А автомат на фига берешь? — настойчиво продолжал допытываться наголо бритый «бык», зевая с риском вывернуть челюсть.
— А я темноту не люблю. С детства. Понял?
Кастет извлек, наконец, из сумки зацепившийся за что-то АКСУ, повесил его на широченное плечо и закончил, понизив голос, чтобы ненароком не разбудить заворочавшегося во сне Бивня:
— А от этого с…аного чая, мать его так, я скоро гнедой стану, как пигмей. И хавки нормальной кишки требуют, мы от тушенки этой китайской через два дня мычать начнем. И бодаться. Гадом буду, я тогда Вову вмокрую забодаю… — и браток широко осклабился, представив, видимо, эту во всех отношениях привлекательную картину.
— Ничего, брателла, чуть-чуть потерпеть осталось, — успокоительно отозвался мирный по случаю сонного состояния Лысый, смеживая веки и откидываясь обратно на одеяло, — завтра в селе этом конкретно оторвемся. Имеем право, в натуре…
Он в очередной раз сладко зевнул, завозился, устраиваясь поудобнее под своим затертым байковым одеялом. Кастет хохотнул:
— Что оторвемся — это уж точно. Всем чертям тошно станет. Я после такой прогулки гулять неделю буду, и никакой Вова меня на работу не сдернет…
Последние слова он, впрочем, произнес уже в пустоту, потому что Бивень так и не проснулся, а пригревшийся, наконец, под одеялом Лысый снова размеренно засвистел носом. Кастет развернулся и растворился в густом подлеске.
