Вся эта трагедия случилась в первую ночь: сразу же после того, как мы отправились в путь. Помню, когда я вынырнул из воды, то обратил внимание на то, что какая-то штука щиплет меня сзади головы: какой-то, знаешь ли, кровавый холодец там застрял. На барже меня довезли до Кронштадта. Там нас выгрузили, сделали перевязки: оказали такую, я бы сказал, первую медицинскую помощь. Потом на пароходе довезли до военно-морской академии, которая оказалась почти полностью забитой нашими флотскими ребятами. Вот там нас лечили. Правда, я точно не знаю, сколько я там пролежал. Где-то около недели или двух недель. Но ранение оказалось серьезным. Таким было мое участие в Таллинском переходе.
Между прочим, впоследствии мне пришлось вернуться в город Таллин. Когда в 1944 году его освободили и было уже понятно, что дело близится к нашей окончательной победе, меня перевели в специалисты по минам. Конечно, война находилась еще в самом разгаре. Но все в то же самое время понимали, что скоро гитлеровской Германии придет конец.
В чем заключалась Ваша работа в качестве спеца по минам?
Поскольку я был специалистом по большим германским минам БГ-4, меня направили на минно-торпедные военные склады, которые располагались за Таллином, на берегу моря. Я ими заведовал: как говорится, участвовал в их обслуживании. А когда впоследствии наши корабли пришли, то меня как, опять же, специалиста вместе со своими минами взяли обратно на судно. А базировались мы, собственно говоря, где? Там шел фарватер. Справа был Кронштадт, а слева — Кроншлот. Так вот, наши торпедные катера, эти самые, как говорят, тральщики, базировались в Кроншлоте. Там я какое-то длительное время служил на тральщике. Конечно, я служил на разных кораблях, но самым памятным периодом для меня является все-таки служба на прекрасном, как я считаю, корабле «Снег». Он был чем-то вроде уменьшенного эсминца, но смотрелся как большой, я бы сказал, красавец. Сам я находился на корме, на посту сбрасывания, где проходила минная постановка или, как у нас говорили, бомбежка этими самыми бомбами. Глубинными, кстати сказать, бомбами.
В Вашей биографии указано, что во время войны Вы служили не только на корабле, но и воевали в морской пехоте.
Я там был совсем недолго, буквально сразу после своего излечения в военно-медицинской академии. Хотя такие вещи запоминаются на всю жизнь. Нами командовал Климент Ефремович Ворошилов. Прямо на наших глазах его ранило в ногу. В правую или левую, я уже не помню. Он подъехал на своей «эмке» в самое пекло. Тут начались и бомбежки, и обстрелы (рядом с нами стали рваться вражеские снаряды). И я очень хорошо запомнил, что он для того, чтобы мы хоть как-то отогнали немцев, выступил перед нами с такими словами: «Матросики, дети мои, давайте отгоним врага на столько-то там, не дадим ему возможности занять Ленинград». После этого началась бомбежка и его ранило. Тогда наши матросы озверели. И вместо того, чтобы занять одну линию окопов, о чем он нас просил, мы заняли три очереди окопов. Все это время мы числились во флотском экипаже: в том самом месте, где я когда-то проходил комиссию в начале своего призыва в армию в 1939 году. Уже потом, когда мы отогнали немцев подальше, мы оставили свой Балтийский флотский экипаж. Через какое-то время я встретил своего старшину из Кронштадта. Он меня спросил: «Ну ты вернешься к нам на корабль или нет? Мы тебя пока числим своим». Я ему ответил: «Конечно! Забери меня отсюда». После этого он стал ходить по начальству и говорить обо мне: надо его перевести к нам минером, он — специалист по большим германским минам. «Мы, — сказал он, — занимаемся как раз этими минами». Он меня оттуда и забрал.
А сколько в общей сложности по времени Вы пробыли в морской пехоте?
Недолго, месяц или два. Сейчас я этого уж и не помню. Могу только сказать, что недолго.
Вам наверняка приходилось участвовать в атаках. Какие ощущения испытывали?
