Но все дело в том, что уже тогда я в свободное время занимался еще и тем, что рисовал своих сослуживцев по взводу и роте. Главным образом я перерисовывал по их просьбе фотокарточки. Меня позвали в клуб батальона и предложили, значит, в этом хорошеньком клубе работать. А поскольку я был человеком к тому же еще и грамотным, то меня там же назначили библиотекарем, и я занимался вручением книг. Так в качестве художника и библиотекаря клуба я перезимовал свою первую зиму в армии.
А потом наступила весна 1941 года, и наш батальон разделили на две части. После этого меня снова направили в одну из рот, и я продолжил заниматься строительством дороги в карьере. Одним словом, мы грузили на платформы песок, потом в этом же составе ехали на строящуюся трассу и лопатами этот песок выгребали. Впоследствии к нам прибыли уже другие люди. А через какое-то время началась война.
Когда Вы узнали о нападении Германии на СССР, стало ли это известие для Вас неожиданным? Предчувствовали ли Вы эту войну?
Что касается неожиданности, то, как вы знаете, в 1939 году был заключен известный так называемый пакт Молотова-Риббентропа. Так вот, он дезориентировал наше поколение. Почему? Потому что мы были воспитаны на абсолютном неприятии Германии. Мы ненавидели фашизм и Гитлера, считали, что это — злейшие враги Советского Союза. В общем, мы были воспитаны советскими патриотами. И вдруг на фотографиях в газетах мы видим Сталина вместе с Риббентропом с такой улыбочкой, его рукопожатие. Особенно нас потрясла фотография встречи Риббентропа с нашим наркомом иностранных дел Молотовым в Москве. Короче говоря, этот пакт нас очень сильно дезориентировал. Поэтому начало войны с Германией не стало для нас неожиданным. Ведь германские нацисты или фашисты, как мы их называли, что в конечном счете значило одно и то же, являлись нашими злейшими врагами.
А кем был для Вас Сталин в те дни, в том числе после подписания пакта Молотова-Риббентропа?
Сталин был для нас великий вождь. Иначе его и не воспринимали. То есть мы в общем-то, конечно, знали о том, что в стране идут все эти аресты. Так, например, на школьном выпускном вечере я признался в любви девочке из параллельного класса Лиде Листенгартен. Она была очень хорошая девочка! И что Вы думаете? Она оказалась дочерью «врага народа». Она, помню, мне говорила: «Папа не может быть „врагом народа“! Он жил только работой и семьей!». Ее отец являлся одним из командиров бакинской нефти. Он был крупным геологом, разведывал, как говорят, нефть и осуществлял бурение скважин и всего такого. Он был настолько увлечен этой своей работой, что казалось абсолютно неприемлемым думать о том, что он «враг народа». Я его, правда, никогда не видел. Но Лида говорила о нем. Так что об этом человеке у меня сложились очень такие положительные сведения. Так что мы понимали, что идут аресты, что, наверное, случается и такое, что, как говорят, лес рубят — щепки летят, происходят какие-то несправедливости. Но в общем и целом все эти странности общественного и государственного устройства мы не относили к жестокости и палаческой натуре Сталина. Мы об этом и думать не могли.
Ваше отношение к Сталину после знаменитого XX съезда КПСС не изменилось?
Абсолютное его неприятие у меня сложилось еще до XX съезда.
Когда именно оно наступило?
Вы знаете, я могу так довольно точно Вам об этом сказать. Это был 1946 год, когда вдруг возникло впоследствии знаменитое постановление по поводу Ахматовой и Зощенко, которое, кажется, называлось так: «О наведении порядка в литературе». Правда, Ахматову я тогда еще не знал как поэтессу, а Зощенко являлся нашим любимым писателем. Зощенко тогда был необычайно популярен среди молодежи. Мы не могли понять, что произошло. А потом началось «Мингрельское дело», затем «Ленинградское дело». Собственно говоря, ленинградское дело меня полностью убедило в том, что в стране возвращается период репрессий. Ведь это было абсолютно загадочное и непонятное для нас дело. Почему? Потому что вдруг оказались арестованными люди, руководившие когда-то ленинградской обороной, в частности, Алексей Александрович Кузнецов (знаменитое «дело Кузнецова»).
