На самом деле обед был очень простым. Не настолько простым, чтобы на это обижаться, но и не таким роскошным, чтобы Урия мог считать себя почетным гостем.
– Это все Беатриса, – тут же сказала Хелена. – Она готовит лучший в Австрии шницель по-венски. Вы пробовали его раньше?
– Насколько я помню, только один раз. Но тот был не таким вкусным.
– Schwein, – сказала мать. – Тот, что вы пробовали, был из свинины. Мы едим только телятину. В крайнем случае – индейку.
– Помнится, там вообще не было мяса, – улыбнулся он. – Думаю, большей частью яйцо и хлебные крошки.
Хелена тихо рассмеялась, мать сверкнула на нее глазами.
Несколько раз за обед разговор затухал, но после долгой паузы его начинали снова: причем Урия говорил не меньше, чем мать или Хелена. Когда Хелена приглашала его к обеду, она уже решила, что не будет волноваться о том, что подумает о нем мать. Ур и я – воспитанный молодой человек, но он был из крестьян – а значит, у него нет той утонченности поведения и манер, которые необходимы в светском обществе. Но она просто решила не думать об этом. Поэтому ее очень удивило то, как естественно и обходительно держал себя Урия.
– Вы, наверное, собираетесь устроиться на работу после войны? – спросила мать, отправляя в рот последний кусочек картошки.
Урия кивнул и стал терпеливо ждать, когда фрау Ланг прожует и задаст свой следующий вопрос.
– Позвольте спросить, на какую же работу вы хотели бы устроиться?
– Почтальоном. Мне, во всяком случае, обещали эту работу до войны.
– Носить письма? Но ведь, кажется, у вас в стране люди живут так далеко друг от друга?
– Это не страшно. Мы живем где можем. Вдоль фьордов, в долинах и других местах, где есть защита от ветров и непогоды. Но и у нас тоже есть города и большие села.
– Вот как? Любопытно. Могу ли я поинтересоваться насчет вашего материального положения?
– Мама! – Хелена посмотрела на мать с упреком.
– Что, милая? – Мать отерла салфеткой рот и подала Беатрисе знак убирать тарелки.
– Ты превращаешь все в какой-то допрос. – Хелена нахмурилась.
– Да. – Мать обаятельно улыбнулась Урии и подняла бокал. – Это и есть допрос.
Урия поднял бокал и улыбнулся в ответ.
– Я понимаю вас, фрау Ланг. Хелена – ваша единственная дочь. И у вас есть полное право – я бы даже сказал: долг – выяснить, подходит ли ей тот человек, которого она выбрала.
Фрау Ланг уже поднесла вино к губам, как вдруг бокал застыл у нее в руке.
– Я не такой уж состоятельный человек, – продолжал Урия. – Но у меня есть желание работать и голова на плечах, так что, думаю, я смогу прокормить себя, Хелену, и не только. Обещаю вам заботиться о ней, как только я смогу, фрау Ланг.
Хелене вдруг захотелось рассмеяться, однако что-то мешало – какое-то странное напряжение.
– Господи! – воскликнула фрау Ланг и поставила бокал на место. – Не кажется ли вам, молодой человек, что вы заходите слишком далеко?
– Кажется. – Урия сделал большой глоток и посмотрел на бокал: – У вас превосходное вино, фрау Ланг.
Хелена попыталась ударить его ногой под столом, но не смогла дотянуться.
– Но время сейчас странное. И его остается все меньше. – Он отставил от себя бокал, но продолжал смотреть на него. Легкая полуулыбка, игравшая на его лице, теперь пропала. – По вечерам – таким же, как этот, – мы с боевыми товарищами часто разговаривали друг с другом. О том, чем будем заниматься в будущем, о том, какой будет новая Норвегия, о наших мечтах и планах. Больших и малых. А несколько часов спустя они лежали на земле мертвые. И будущего у них не было. – Он поднял взгляд и посмотрел фрау Ланг в глаза. – Да, я захожу далеко и, быть может, слишком быстро. Но только потому, что нашел девушку, которую полюбил и которая полюбила меня. Сейчас война, и рассказывать вам о моих планах на будущее – это пускать пыль в глаза. Вся моя жизнь, фрау Ланг, – это один час. И ваша, наверное, тоже.
Хелена посмотрела на мать. Та сидела словно окаменевшая.
– Сегодня я получил письмо из норвежского Полицейского управления. Я свяжусь с лазаретом «Синсен» в Осло для прохождения медицинского освидетельствования. Я уезжаю через три дня. И думаю взять с собой вашу дочь.
Хелена задержала дыхание. Тиканье настенных часов отдавалось эхом. У матери на шее мерцало алмазное ожерелье. Было видно, как она напряжена. Внезапный порыв ветра, залетевший в приоткрытую дверь, колыхнул пламя свеч, и тени прыгнули на серебристые стены. Только тень Беатрисы у входа в кухню, казалось, даже не пошевелилась.
– А сейчас будет пирог, – подмигнула мать Беатрисе. – Специально из Вены.
– Я только хотел, чтобы вы знали, как я этого жду, – продолжил Урия.
– Да, разумеется. – Мать выдавила из себя язвительную улыбку. – Он же приготовлен из наших собственных яблок.
Полицейский участок Хиллброу находился в центре Йоханнесбурга и был похож на крепость – с колючей проволокой вдоль стен и стальными решетками на окнах, до того узких, что они походили на бойницы.
