– Ты все это помнишь, Хелена! Это хорошо. Кристоферу нужна будет рядом светлая голова. Поскольку свою он то и дело теряет. А так он славный молодой человек, но ты и сама это поймешь.
Хелена почувствовала, как забилось сердце. Что происходит? Брокхард-старший говорит с ней как с будущей невесткой. Но здравый смысл быстро совладал со страхом. Когда она заговорила, то хотела, чтобы ее слова звучали дружелюбно, но здравый смысл будто схватил ее за горло, сделав голос резким и металлическим.
– Герр Брокхард, надеюсь, здесь нет никакого недоразумения.
Вероятно, Брокхард заметил перемену в тоне, потому что в его ответе уже не было прежней теплоты:
– Если так, нужно это недоразумение устранить. Я бы хотел, чтобы ты взглянула на это.
Он достал из внутреннего кармана своей красной куртки лист бумаги, развернул его и протянул ей.
Вверху листа было написано: «Bürgschaft»[36]. Документ напоминал контракт. Она пробежала глазами строки, написанные убористым почерком, но не поняла из них ничего, кроме того, что там говорится о доме в Венском лесу, и внизу стояли подписи ее отца и Андре Брокхарда.
– Похоже на поручительство, – сказала она.
– Это и есть поручительство, – кивнул он. – Когда твой отец узнал, что еврейские кредиты (а значит, и его деньги) конфискуются, он пришел ко мне и попросил, чтобы я поручился за него для получения большого займа в Германии. К сожалению, мне хватило легкомыслия согласиться. Твой отец был гордым человеком и, чтобы поручительство не выглядело с моей стороны чистой благотворительностью, настоял на том, чтобы летний дом, в котором сейчас живешь ты и твоя мать, стал залогом этого поручительства.
– Почему поручительства, а не займа?
Брокхард с удивлением посмотрел на нее:
– Хороший вопрос. А ответ таков: стоимости дома было недостаточно, чтобы он мог выступать залогом того займа, который хотел получить твой отец.
– А подписи Андре Брокхарда – достаточно?
Он улыбнулся и достал большой, насквозь пропитанный потом платок.
– Я кое-чем владею в Вене.
Это было очень мягко сказано. Все знали, что Андре Брокхард – влиятельный акционер двух крупнейших промышленных компаний Австрии. После аншлюса – гитлеровской оккупации в 1938-м – предприятия вместо машин и оборудования начали производить оружие для Германии и ее союзников. Брокхард стал мультимиллионером. А теперь Хелена узнала, что ему принадлежит и дом, в котором она живет. Она почувствовала, как к горлу подходит ком.
– Но не надо расстраиваться, моя дорогая Хелена, – сказал Брокхард, и в его голосе вдруг снова почувствовалось тепло. – Видишь ли, я вовсе не собираюсь отнимать дом у твоей матери.
Но ком в горле у Хелены все рос и рос. Он вполне мог бы добавить: «Или у моей невестки».
– Венеция! – крикнул Брокхард.
Хелена обернулась к дверям конюшни. Из полумрака выходил мальчик-конюх, ведя под уздцы ослепительно-белую лошадь. Хотя в голове проносились тысячи мыслей, это зрелище заставило Хелену забыть обо всем сразу. Это была самая красивая лошадь, какую она когда-либо видела, поистине неземное создание.
– Липиццанер, – сказал Брокхард. – Лучшая для дрессировки порода лошадей. Их привезли Максимилиану Второму из Испании в тысяча пятьсот шестьдесят втором году. Вы с матерью, разумеется, видели их в испанской школе верховой езды в Вене, не так ли?
– Разумеется.
– Это не хуже, чем смотреть балет, верно?
Хелена кивнула. Она не могла отвести взгляд от лошади.
– Здесь, в Лайнцер-Тиргартене, они отдыхают летом, до конца августа. К сожалению, никто, кроме наездников испанской школы, не имеет права на них ездить. Ведь неопытный наездник может испортить скакуна. И годы дрессировки пойдут прахом.
Лошадь была оседлана. Брокхард взял уздечку, конюх поспешно удалился. Животное стояло необычайно спокойно.
– Некоторые утверждают, что это жестоко – обучать лошадей танцевать, что животное страдает, когда его заставляют делать то, что против его естества. Те, кто так говорит, никогда не видели, как тренируют этих лошадей. А я видел. И поверь моему слову: лошади это нравится. Знаешь почему? – Он погладил лошадь по морде. – Потому что это закон природы. Господь в своей мудрости сделал так, что для низшего существа нет и не может быть большего счастья, чем служить и повиноваться высшему. Возьмем, к примеру, детей и взрослых. Мужчину и женщину. Даже в так называемых демократических странах слабые добровольно отдают власть элите, которая и сильнее и умнее, чем они. Это так, потому что это так. И потому что мы все Божьи создания, высшие должны позаботиться о том, чтобы низшие им покорялись.
– Чтобы осчастливить их?
– Именно. Хелена, ты слишком понятлива для… столь молодой женщины.
Она не могла понять, на какое из этих слов он сделал большее ударение.
– Это важно – знать свое место. И высшим и низшим. Если человек противится этому, он никогда не станет счастливым. – Он похлопал Венецию по шее и заглянул в ее большие карие глаза. – Ты ведь не противишься, нет?
