Красные блокноты Кристины полностью

Я понял, что должен остановиться, присесть, иначе проклятое головокружение повалит на асфальт, на плиты, примут за пьянчужку, да и чертов брючный костюм нельзя ни мять, ни пачкать, потому что собеседования я не прошел, а еще сколько их, и на каждое нужно приходить аккуратным. Друг отца, давным-давно переехавший в Реутов, приютивший на первое время, сказал – ты по центру не шляйся, дуй назад, пельмехи сварим. Но я в Вологде столько варил пельмехи, что даже думать не хотелось, мутило.

Я извинился и присел на край скамейки.

Старуха откашлялась и вдруг спросила – высоко, крепко: скажите, пожалуйста, а вы ведь на телевидении работаете?

Не знаю, зачем кивнул, голова сама опустилась, согласилась.

– Ой, а я же так люблю вашу передачу, так люблю…

– Мне жить негде, – я ее перебиваю, – мне все пельмени мерещатся, дурной тяжелый запах в голове.

Скоро мы уже сидели в ее квартире на втором этаже, и там был другой запах, теплый.

В Вологду не вернулся, в Реутов не поехал, даже вещи не забрал. Старуха открыла передо мной створки платяного шкафа – выбирай, милый, все от сына осталось. Сын был худой, высокий, как на меня сшито все, особенно демисезонное пальто – серое, хорошее.

Каждое утро я шел работать на телевидение – обычно ехал в Парк культуры, гулял по набережной, долго стоял под деревьями. Потом возвращался, встречала вежливо, по имени называла, ставила на стол все приготовленное, горячее, пахнущее теплым домом. Колбасу покупала, хотя я ей и не велел. Старался хоть двести-триста рублей каждый день оставлять, чтобы не думала, что я на телевидении вовсе зарплаты не получаю.

Раз закапризничала – сказала, что там, в телевизоре, так-то хорошо я на гитаре играю, пою веселые песни, а тут вечерами букой сижу, будто расстроили чем-то. А я не сидел, а не знал, как разговаривать, чтобы другим показаться, не как сыновья и внуки ее подружек. Счастье еще, что подружек в подъезде мало осталось, умерли все, а те, что остались, на меня подозрительно смотрели. Молчали.

Но она стояла на своем, держалась.

Подумал уже, что Лизку можно будет в скором времени привезти, сказать старухе, что это какой-нибудь, не знаю, редактор, бывает же на телевидении редактор, тоже очень важная роль у нее, а что перед камерами не появляется – не всё на виду, многое и скрыто. Поверила бы, наверняка поверила. А места много, хотя кухня и не очень большая, зато в той комнате, что она выделила мне, окно, выходящее на свет, – а там, кто знает, может, и старуха бы перебралась в маленькую комнату, а мы с Лизой в ее, потому что мы молодые, нас больше, нас надо жалеть, а старуху уже незачем.

На гитаре-то играл – прошелся по подъездам, но нашел все-таки, наврал, что сыну к экзаменам готовиться надо, а инструмент сломался, разжалобил.

Притащил, сыграл ей по памяти «Кукушку». Ей вроде и понравилось, но не особенно, сказала, что это, мол, молодежная песня, что ей бы другие. Выкупил гитару у тех людей, смешные деньги отдал. Стал узнавать, что она там в юности слушала. Лабуду какую-то, если честно. Но разучил, играл.

Вот так я веселил и пел, но старуха все не писала завещания, все не умирала, и месяцы шли, и Лизка сказала, что я совсем заблудился в своей Москве, а у нее жизнь, важная жизнь, и она ко мне не приедет, не вернется, потому что делать мне нечего жить в какой-то вонючей комнате в общежитии а ведь только ее ты и можешь снять не надо говорить что это не так так было всегда что самое плохое самое жалкое самое дешевое пиво всегда троллейбус или автобус и никогда такси а вот у девочек

И вот однажды я вернулся с телевидения, снял размокшие в мокром снегу ботиночки на тонкой подошве, повесил пальто ее мертвого сына на гвоздик в коридоре и пошел в ванную мыть руки: и не знаю, не знаю, не знаю, откуда красное появилось.

Кажутся прекрасными только лица мертвых актрис – или давно прошедших, сведенных на нет болезнью. «Приключение», шестидесятый; «Отвращение», шестьдесят пятый; «Зеркало», семьдесят четвертый. Из них только одна – мертвая: на других смотрю, когда хочу утвердить себя в мысли о старости. В поисковых запросах все чаще появляется [имя, фамилия] в молодости, в молодости: никто не хочет смотреть сейчас, потому что сейчас – это по определению. Что сделалось с их глазами, кожей, белыми и рыжеватыми волосами – можно не смотреть, потому что время поступило одинаково. Почему-то особенно больно смотреть на Монику Витти в очках, закрывающих ее пристальные, распахнутые, недоступные, странные глаза.

«Зеркало» не пересматриваю.

Что случится с моими волосами, когда не смогу откинуть их женственно и красиво, обнажая перед палачом тонкую шею?