Пахнет мокрыми листьями, теплой землей – небо набухло, вот сейчас начнется, но со мной ничего, я ничего: много лет не ношу зонтика, от тяжести и непривычки. Капли падают на щеку, размазывая тональный крем. Если промокну всерьез, нужно будет зайти в туалет на выходе – буду долго оттирать лицо кусочками туалетной бумаги. Будет много черного: тушь, жидкая растекшаяся подводка, карандаш для бровей – и белого: крем, блестящие тени, так и не успевшая загореть за все время кожа. Дождь начинается быстро, и забываю о лице. Белое платье мое намокает, прилипает к груди – аллеей иду, почти бегу, кругом никого, только возле самой далекой лавочки женщина торопливо накидывает прозрачный синтетический чехол на коляску со спящим ребенком. Лифчик телесного цвета обозначается под одеждой явно и некрасиво, хочется снять, стянуть с себя. Сдираю, выпрастываю лямочки – они путаются в руках, скручиваются. Складываю и убираю в сумочку.
И никто не смотрит, никто, когда быстро иду по закипающим дорожкам Филёвского парка, – только потом, в городе, возле наземной линии метро, осознала, что иду раскрытая, мокрая. Навстречу по узкой асфальтированной дорожке маршируют солдаты – бог знает откуда взялись, потому что не встречала раньше. Каждый младше меня на десять лет; головы не поднимаю, но сама чувствую все.
Дома, стоя под душем, подумала, что раньше непременно захотела бы смыть взгляды, но сейчас чистой встала в ванну: только с ног вода растеклась темной лужицей – много черной земли в парке, сосновых иголок, созревших ягод.
В конце лета он спросил ее – как удалось сохранить такую белую кожу, точно ни солнца не было, ни лучей от воды, ни темного смога, поднимающегося от горящих сухих болот, ни дыма от дизеля речных судов? И ей вдруг так захотелось иметь не эту белую, а красные следы на бедрах и запястьях от его рук, прозрачную слюну на внутренней поверхности бедра, но он слушает-слушает-слушается-удаляется-удаляется-удаляется: скоро уйдет на работу, исчезнет; точно не было никогда.
Она присела на краешек белого шезлонга посмотреть на море, почти невидимое в темноте. Над узенькой набережной нависал город, убегал улочками с овощными лавками, сложенными пляжными зонтиками, матросками ивановских ситцев, солнечными очками, пазлами, магнитиками, лавандовыми гидролатами, чеканкой медных монет, плетением афрокосичек, татуировками хной, домашними обедами, кофе по-турецки, общественными туалетами, мягким мороженым, янтарными подвесками, живыми устрицами, мертвыми осами.
Через несколько минут пришел черноволосый парень, закрыл собой море.
– Здесь нельзя сидеть, девушка, здесь платно.
Она подняла глаза.
– Я сейчас уйду.
– Тогда сто рублей.
Поднялась, отряхнула юбку, не хотела платить сто рублей, да и не было налички. Пошла к лестнице, а черноволосый парень не отставал, трогал за локти.
– У меня все равно нет, вы не идите за мной.
– Как платить будем?
Вверху закрыли лестницу, ведущую на пляж. Он до одиннадцати работал, да, точно, она вспоминала. Пожала плечами, остановилась.
– Ты фотографировала тут, да? А хочешь, отвезу тебя туда, где такие фотографии сделаешь, что никто не поверит?
– Это куда?
– Я уж знаю куда.
Он схватил ее за бедра и развернул к белому строению с надписью «Медпункт». Там что – там красный крест на белом фоне, фон отстает от себя, белой крошкой падает потихоньку на бетонные плиты.
– Ты откуда приехала? – поднимая вверх ее юбку.
Из Иркутска, у нее на сумке написано – Иркутск: что-то там случилось, какой-то съезд, форум, где дали сумку, в которой и привезла все с собой на юг. Купальник, маленькое полотенце. Купаться не собиралась сегодня, но взяла – вдруг будет настроение, но не было весь день, весь вечер. Скоро появится, скоро захочется все с себя смыть.
После надела трусы от купальника, а те, что сняла, смяла комком и засунула в сумку. Хотела выбросить, чтобы не вспоминать потом, но хорошие, новые, и жалко.
– Тебя как зовут? – после всего спросил парень.
– Алена, – она подняла с мокрого песка имя, которое не было ее именем.
– Алена, можешь не платить, – он улыбался, вытирал руки бумажной салфеткой.
Она подобрала сумку, на которой написано
Прошлась вдоль магазинчиков, зашла в открытую кофейню – трусы от купальника неприятно натирали внутреннюю поверхность бедер, но в кофейне не было туалета.
– Маленький капучино с корицей, пожалуйста, – попросила она, – оплата картой.
Она прижала карту к терминалу на несколько секунд, мелькнули серебристые буквы имени и фамилии, и вдруг не захотелось читать, заново вспоминая себя.
