И орал, требуя привести заведующего столовой, отъявленного обманщика, который явно кладет денежки в собственный карман. Двое из его товарищей уже бросились за ответственным лицом, бывшим офицером, вытащили его из чуланчика, служившего ему кабинетом и, заломив руки на спину, подвели к оскорбленному Позе. Никто не успел вмешаться, как Позя выплеснул ему остаток супа на голову. Заведующий столовой, в форменной гимнастерке с королевским орденом «
Тут Мария накинулась на Позю, вцепилась ему в рубашку, так что в разные стороны полетели пуговицы, и вне себя от гнева закричала:
– Лентяи, мерзавцы, вы только небо коптите и государственные деньги зря тратите! И вы называете себя работниками умственного труда? Интеллигентами завтрашнего дня? Да у вас в башке пусто, как в мусорном баке! Там даже соломы не найдешь. Прикидываетесь большими господами, а сами только вчера научились носовым платком сопли вытирать! Вы только вчера выползли из землянок, а сейчас надо же, вам еда не годится, за которую эти люди вкалывают по десять часов! А мы, из приличных домов, умеем себя вести и всем довольны. Ты, старый хрыч, отдаешь себе отчет в том, что оскорбил здешних рабочих? Ты прямо сейчас попросишь у них прощения, дряхлый старик!
Позя не стал просить прощения у рабочих, которые были рады и тому, что могут без помех доесть свой суп; наоборот, он размахнулся и влепил девушке звонкую пощечину. Доктор Хиларие, все еще болтавший ложкой в супе, обеспокоенно произнес:
– Что я слышу, что я вижу? На глазах у всех бить женщину – недостойно партийца.
Однако Мария Бора вернулась на свое место и доела суп. И все мы последовали ее примеру. И только компания патриархов ушла голодной, ведь их суп стекал со стены.
Под вечер в школу пришел незнакомец в очках. Он стал взволнованно говорить о чем-то с доктором Хиларие. Вероятно, они быстро поладили, так как наш профессор приподнял летнюю рубаху и показал ему безобразный заживший рубец. Гость произнес несколько слов, обращаясь к нашей группе: верхушка партии-де возлагает на нас большие надежды, касающиеся подъездной дороги к мосту, и с нетерпением ожидает готового проекта. Он не представился. Вероятно, товарищ из района, представитель воздушной инспекции, как называла такие экземпляры Руксанда.
Одетый с иголочки господин сел рядом с Марией Бора и похвалил точность и аккуратность, с которой она переносит на кальку результаты измерений. Он взял у нее кальку и попросил выйти с ним, чтобы без помех рассмотреть чертеж в лучах закатного солнца. Они вышли из здания школы и исчезли.
После ужина Руксанда взяла меня за руку.
– Пойдем, нам еще многое надо обсудить.
Как и в прошлые вечера, мы уселись на каменной скамье на южной стене замка. Под кроной клена, раскинувшейся над нами, словно крыша беседки, образовалось теплое гнездо, которое не пропускало сквозняк с ночной реки. Камни старой стены приятно согревали спину.
– Вот увидишь, – сказала Руксанда, продев руку под мою, голую, – они поженятся.
– Кто? – рассеянно спросил я.
– Мария Бора и Позя.
– Никогда. Он влепил ей пощечину. Кстати, почему никто не вскочил и не попытался ее защитить?
– Например, ты?
– Я? Ко мне это не имеет отношения. Это меня не касается. Я же не один из ваших.
– Это ложное обоснование. А верное было бы таким: если бы ты решился вступиться за Марию, они оба набросились бы на тебя и отлупили как следует. Дорогой мой, «бьет – значит любит» – это верный знак, любая женщина это понимает.
– Не любая. В наших кругах бить женщину считается позорным, это же оскорбительно, даже унизительно.
– Что ж, ну, значит, так считается у нас, у румын.
– И у венгров, – вспомнил я. – Когда один венгерский студент-богослов, мой бывший однокурсник, до полусмерти избил свою возлюбленную и сенат университета стал обсуждать, какое же назначить ему наказание, то присутствовавший при сем Вашархази, епископ венгерской реформатской церкви, положил конец спорам о дисциплинарном взыскании, просто заявив: «Тот не венгр, кто не лупит свою зазнобу смертным боем, дабы доказать ей тем самым свою любовь».
– Ну, вот, пожалуйста, – сказала Руксанда, – только у вас, у немцев, все не как у людей. Вы какие-то странные, мы вас вообще-то побаиваемся. С другой стороны, мы вами восхищаемся и вас уважаем, вроде как инопланетян, но все-таки. Однако вернемся к любви: мне бы не понравилось, если бы мужчина сохранял мне верность только из принципа, игнорируя собственные чувства и желания, если бы оставался со мной только ради приличия, потому что считает, будто связан моральными обязательствами.
– Но ведь верность – душа чести, – возразил я.