Руксанда вспомнила про своего деда из Рыбицы, который утверждал, что Австро-Венгерская монархия представляла собой конфедерацию, где каждый народ чувствовал себя как дома. «Даже на банкнотах все надписи печатались на одиннадцати языках, в том числе на румынском. Солдат мог приносить присягу на своем языке непосредственно императору, образ которого принимал сверхчеловеческие масштабы. А обращаясь к подданным, император неизменно говорил: “К Моим народам”, с заглавной буквы “М”».
– В отличие от вашего короля Михая, – вставил я, – который в своей прокламации от двадцать третьего августа в каждом абзаце обращался исключительно к румынам: «Români!»
– Роковая ошибка, – согласилась Руксанда, – Ведь после Первой мировой войны у нас было немало румын, которые не хотели присоединения к Королевству Румынии и мечтали превратить Трансильванию в Швейцарию Восточной Европы. Нашего великого прозаика Йоана Славича бухарестские власти обвинили в государственной измене и бросили в тюрьму. Здешние румыны справедливо опасались, что наши земли сделают придатком балканской Румынии.
– Если все в Габсбургской империи было так чудесно, – нерешительно возразила Мария, – то почему тогда ее называли «тюрьмой народов» и почему после восемнадцатого года все народы, которые в нее входили, добились самостоятельности? И не забудьте, как же быть с вопиющими социальными противоречиями? В центре Европы господствовали феодальные отношения.
Мария замерзла. Мы поменялись местами, и она стала греться, прижимаясь к нам. Какие же чувственные у нее были бока и бедра по сравнению с Руксандой… Я незаметно отодвинулся, прислонившись к замковой стене.
Я обещал свозить квартирную хозяйку Клотильду Апори в Дялу. Услышав, куда занесет меня на практику, она стала канючить: «Возьми меня с собой, милый Хлородонт! Там, у тети Кристины, до замужества, я провела самые счастливые дни своей жизни». Подобная формулировка оставляла открытым вопрос, ушло ли счастье из ее жизни вместе с заключением брака или, наоборот, только воцарилось. На каменной скамье я стал обсуждать с Руксандой, как провести операцию доставки. В Клаузенбурге все устроит княгиня Пальфи вместе с Аннемари, которая ожидала, что в ходе этого предприятия соберет немало оригинальных наблюдений над психологией участников. Дешевле и удобнее всего, по мнению княгини, было доставить прикованную к постели подругу на вокзал на тележке, запряженной ослом.
– По возвращении ее вечером встретят на вокзале кузены. Мне только надо будет послать телеграмму, и она прибудет сюда дневным поездом. А дальше-то как быть?
–
Напротив, в домике с окошком, в дверном проеме показалась рука с керосиновой лампой. Появилась женщина. Она поставила лампу на стол. За ней вошел мужчина. Они с явным удовольствием стали раздеваться.
– Посмотри, какая у него чудесная волосатая грудь. А какие груди у нее, они просто полны жизненной силы, она ласкает их, предвкушая объятия.
Руксанда переместилась ко мне на колени.
– Почему у тебя так сильно бьется сердце? – прошептала она, прижавшись щекой к моей груди.
– Не знаю, – хрипло пробормотал я, чувствуя, как пересохло в горле.
Мужчина медленно подошел к жене. Прижался к ней всем телом. Она слегка наклонилась, чтобы полнее ощутить его прикосновение. Тем временем он обхватил ее обеими руками. Она подвинулась, подставив груди под его ладони. Они надолго застыли в этой позе. Свет лампы озарял их замершие лица снизу, глаза их словно запали, погрузившись в тень. Между ветвями клена, низко свисающими над замковой стеной, скользили мимо звезды. В конце концов те двое задули огонь. Комнатку окутал мрак.
Спустя несколько дней я послал в Клаузенбург телеграмму: «Операция Клотильда послезавтра среду Хлородонт». Поскольку телеграмму требовалось подписать, я присовокупил к прозвищу «Хлородонт» собственную фамилию.
Княгиня Пальфи как раз замешивала шестопером тесто для хрустящих ржаных хлебцев, а ее бывшая камеристка Юлия, ныне прислуга, поддерживала латунный котел, чтобы тот не перевернулся, и тут по лестнице в подвальный этаж дворца, спотыкаясь, спустился посыльный. Он попросил хозяйку дома получить на главпочтамте телеграмму из Дялу.
– Разве я не говорила вам, дорогая Юлия, что пролетарии весь мир поставят с ног на голову? Где это слыхано, чтобы адресат сам отправлялся за телеграммой? Проводите меня, я же не говорю по-румынски. Кто знает, чего они от меня потребуют.
Юлия вымыла и вытерла шестопер, княгиня взвалила его на плечо, и они двинулись на почту.
В пышно убранном директорском кабинете на верхнем этаже роскошного почтамта, возведенного во времена Королевства Венгрии, их поджидали двое господ. Они забыли предложить запыхавшимся посетительницам сесть. Главный почтмейстер в галунах и позументах протянул княгине депешу, и та быстро пробежала ее глазами:
– Хорошо, очень хорошо. Клотильда обрадуется. Она провела в тамошнем дворце самые прекрасные каникулы в жизни.
Другой «товарищ» вырвал у нее из рук листок и набросился на нее: