В наступившей темноте по недавнему полю боя разбрелись многочисленные светлячки — это были факелы воинов, собиравших оружие поверженных врагов. Горы панцирей, щитов, мечей, копий росли справа и слева от тела Пелопида, и мрачно смотрели на него пустые глазницы тускло блестевших в багровых отсветах пламени шлемов. Ополченцы в знак скорби стригли свои волосы и гривы лошадей.
Эпистолярий одиноко сидел в палатке над чистым листом папируса: давно высохла сепия на тростниковой палочке в его руке, а он всё ещё не нашёл слов для донесения о гибели беотарха.
— Старейшины и высшие командиры Фессалии хотят видеть тебя, — доложил начальник стражи.
Скорбные лица, остриженные головы, запёкшаяся на доспехах кровь — фессалийцы в знак памяти о Пелопиде не перевязывали свои раны.
— Вот что мы хотим сказать тебе, — выступил вперёд один из почтенных старцев. — Прости, что потревожили тебя в скорби, но пойми и поверь, для нас это несчастье ещё горше. Вы, фиванцы, лишились только замечательного военачальника и государственного мужа, а мы — и военачальника, и нашей свободы. Как осмелимся мы теперь просить у вас другого полководца, не вернув Пелопида? Поэтому мы хотим направить своих послов в Фивы просить о милости, которая в таком ужасном горе послужит нам и к чести и к утешению — убрать и похоронить Пелопида здесь, на фессалийской земле...
Весть о гибели великого фиванца разнеслась с невероятной быстротой. Навстречу возвращавшимся из похода войскам, чей марш больше напоминал траурную процессию, выходили городские власти, жрецы, юноши и мальчики в белых одеждах несли в дань погибшему трофеи, венки, золотое вооружение...
Тем временем Александр убрался подальше на север Фессалии. Там, в ещё подвластных ему областях, тиран приказал чествовать себя как победителя:
— Пелопид лишил меня войска? Зато я лишил его жизни и доказал, что являюсь самым могущественным властителем в Элладе, — раздавалась его пьяная похвальба на непрерывных пирах. — Мой злейший враг не воскреснет более, тогда как новое войско я наберу завтра же...
В самом деле, бывалые наёмники собирали бежавших из-под Киноскефал воинов, забирали боеспособных мужчин из городов и селений, формировали, обучали, сколачивали новые подразделения. Когда численность войска достигла пяти тысяч человек, Александр вознамерился обрушиться на южную Фессалию и покарать её жителей, осмелившихся бросить ему вызов, но приближённые дружно отговорили его от поспешного шага:
— Дух Пелопида всё ещё объединяет и вдохновляет твоих врагов. Слышал, какие похороны устроили они беотарху? Такие не описывал даже Гомер в своих поэмах. Лучше выждать благоприятное время, численность же войска возрастёт ещё больше...
Александр слушал, находил речи разумными и продолжал тешить себя разгулом в предвкушении жестокого наказания, которому он подвергнет непокорных, до тех пор пока восьмитысячное фиванское войско не вступило в Фессалию! Это были те самые силы, чей поход отложили из-за неблагоприятного знамения; теперь Фивы направили их для возмездия за гибель беотарха.
Два фиванских стратега, Малкит и Диогетон, опираясь на поддержку городов южной Фессалии, решительно продвигались на север, и вскоре прижатый к границам союзной Фивам Македонии тиран оказался в безвыходном положении. Дать сражение — значит обречь себя на верный разгром, потерю власти, гибель; завязать переговоры — значит оставить какую-то надежду, и вот уполномоченные Александра прибыли в стан противника.
Малкит и Диогетон посовещались с командирами, поинтересовались у жрецов, какова воля богов, и решили избежать напрасного кровопролития. Нелёгкие условия пришлось принять тирану — он лишался власти над всеми городами Фессалии и удалялся в свои Феры, освобождал магнесийцев и фтиотидских ахейцев, выводил гарнизоны из их городов, а также выплачивал Фивам немало золота и серебра. Власть над Ферами ему была оставлена за клятву выступить вместе с фиванцами по их приказу против любого врага, куда бы они его не повели.
— Ты думаешь, дух Пелопида чувствует себя отомщённым? — лицо Харона полыхало от возмущения. Он только что яростно оспаривал решение совета беотархов, решившего утвердить результаты переговоров Малкита и Диогетона с Александром, и не понимал, почему лучший друг погибшего, беотарх Эпаминонд, в течение всего заседания хранил мрачное молчание. Харон отыскал Эпаминонда на стене Кадмеи, куда тот поднялся, чтобы побыть в одиночестве, и решил высказать ему недоумение.
— Мы сохранили жизнь по крайней мере тысяче фиванцев, — обернулся к соратнику Эпаминонд, — и добились того, чего так хотел Пелопид. Голова тирана, поверь, не стоит тысячи наших воинов, которым ещё предстоит скрестить оружие со спартиатами, а быть может и с афинянами. Отмщение же произойдёт путём, угодным богам, и в удобное богам время...
Харон с удивлением воззрился на Эпаминонда, но лицо беотарха было непроницаемо.
