Красные цепи полностью

Алина закончила сборы, застегнула молнию, вынесла сумку в коридор и, когда стала одеваться, обнаружила, что забыла в своей сумочке маленький пистолет, который дал ей Гронский. «Надо вернуть, — мелькнула мысль, но тут же исчезла, оборванная другой, прозвучавшей зло и резко: — Черта с два!»

Она повесила сумочку на плечо, достала телефон и набрала номер. Ей ответили почти сразу.

— Папа? — сказала Алина в трубку. — Папа, можно я к тебе приеду? Да, сейчас. Нет, ничего не случилось. Ничего страшного. Правда. Просто… я хочу к тебе приехать.

Через минуту она уже выходила из квартиры и запирала дверь, сомневаясь в том, что когда-нибудь захочет сюда вернуться.

Я слышу, как хлопает входная дверь и с лязгом защелкивается замок. По пустынной лестнице стучат каблучки, а потом внизу гулко ахает дверь подъезда.

Становится очень тихо. Ну вот и все.

Звонок мобильного телефона звучит неожиданно громко. Я беру трубку, смотрю на экран и чувствую, как сердце сильнее ударяется о раненые ребра. Я уже набирал этот номер сегодня, когда вернулся домой после визита в разоренный медицинский центр Кобота, и когда понял, что все нити расследования безнадежно оборваны раз и навсегда. Тогда на вызов никто не ответил, и я лежал на диване, подпевая гудкам, пока они не прекратились. И вот теперь мне возвращают звонок.

— Привет, вы мне звонили.

Мягкий, глубокий женский голос.

— Возможно, — отвечаю я. — Я звонил одной прекрасной девушке, которая написала мне свой номер на салфетке, а потом таинственно исчезла.

Она смеется, как будто кто-то играет дивную мелодию на неведомых человеку музыкальных инструментах.

— Родион, рада вас слышать. Извините, что пропустила звонок, я просто не могла тогда разговаривать.

— Понимаю.

— Чем вы занимаетесь?

— Созерцанием и размышлением.

В груди у меня стало тепло и становилось все теплее и теплее, как будто разливались горячее молоко и нежный мед.

— Как интересно, — говорит она. — Впервые слышу такой изящный эвфемизм для безделья.

— Впервые слышу, как девушка использует в речи слово «эвфемизм», — отзываюсь я. — Леди прекрасно образованна.

— У леди было много времени и возможностей заняться своим образованием, — улыбается она.

Я слышу эту улыбку так же ясно, как если бы видел ее в эту самую минуту.

— И как долго джентльмен собирается созерцать и размышлять?

— Честно говоря, это занятие уже мне наскучило.

— Тогда, может быть, мы увидимся? Скажем, завтра… если ты не очень занят, конечно…

— Я совершенно не занят, — отвечаю я.

И тоже улыбаюсь ей в ответ.

В первые дни нашего пребывания в Венеции леди Вивиен почти не выходила из дома, упорно продолжая трудиться и переписывать книгу своего отца.

Мы сняли две большие смежные комнаты на втором этаже дома в Кастелло, на узкой полутемной улице, куда почти не заглядывало солнце, недалеко от церкви Санта-Мария Формоза. Леди большую часть времени проводила у себя в комнате, за закрытой дверью, только один раз в день спускаясь вместе со мной на первый этаж, где мы обедали на просторной кухне, отдавая должное гостеприимству и поварскому искусству хозяйки дома, добродушной и многословной, как и все жители этого города. Я тоже не покидал комнаты, оставаясь на месте и оберегая покой моей госпожи. Спал я по-прежнему мало: привычка бодрствовать по ночам укоренилась во мне за время нашего странствия, полного тревог и волнений, и, хотя сейчас мы, по видимому, были в безопасности, я все же не мог заставить себя сомкнуть глаз, подолгу сидя у окна и глядя в черноту тихой ночи. Из-под двери комнаты леди Вивиен пробивалась полоска теплого мягкого света; я же сидел в темноте, и мысли мои, свободные от суеты и тревожных забот, вольно бродили, то возвращаясь в прошлое, то пытаясь проникнуть сквозь туманную пелену, скрывающую грядущее. Ночь за окном плескалась, как темная вода; в ней поблескивали редкие фонари на стенах домов и жили своей жизнью причудливые тени чужого города, да появлялась иногда в тесном пространстве меж высоких крыш тусклая стареющая луна. Порой налетевший ветер вдруг резко качал фонарь над входом, и тогда тени вздрагивали и приходили в движение, а я начинал всматриваться в них внимательнее, невольно пытаясь разглядеть признаки возможной опасности. И хотя, как я уже упоминал выше, у нас не было резонных оснований опасаться того, что соглядатаи лорда Марвера выследили нас и в этом убежище, порой в ночных скрипах и вздохах, наполнявших старый дом, мне слышался зловещий шепот заговорщиков и убийц.

Однажды ранним утром, когда я забылся тонким сном после бессонной ночи, леди разбудила меня легким прикосновением. Я проснулся и увидел, что моя госпожа стоит передо мной в своем багровом платье, держа в руках дорожную сумку, с которой не расставалась с самого первого дня нашего путешествия.

— Пойдем, Вильям, — сказала она. — У нас есть в городе одно важное дело.