Красные цепи полностью

И я посмотрел вокруг, на пустую комнату, озаряемую мерцанием свечей, дощатые стены и пол, на ночь за окном, накрывшую покровом тьмы чужой город, в чужой стране, бесконечно далеко от родных мне берегов. Я вспомнил свой далекий дом, мать и сестру, оставшихся в одиночестве, вспомнил своего доблестного брата и то, как поклялся, что обязательно вернусь домой, чего бы мне это ни стоило, и молился всеблагому Господу, чтобы он дал мне сил исполнить эту клятву. Вспомнил, как надежда на возвращение не оставляла меня и не покидала мое сердце, не давая поселиться там черному отчаянию, ибо, когда умирает вера и уходит любовь, надежда пребывает с нами до конца, а если бы не так, то на земле не осталось бы никого из живущих, потому что только надежда помогает нам нести тяжкий крест жизненных скорбей. А потом я вдруг увидел удивительно отчетливо лица матери и сестры, а еще — лицо моего бедного брата в тот момент, когда вокруг кипела битва, а он обернулся, чтобы посмотреть на меня в последний раз.

— Моя леди, — вымолвил я, — в этом нет нужды.

И я сказал ей, что никогда не позволю себе продлить собственную жизнь ценой жизни невинного человека, да даже и ценой любой человеческой жизни, пусть и самого отпетого негодяя. И что не буду пить эликсир, в котором заключена не жизнь, а смерть, лишь призрачно продлевающая земное существование, потому что душа моя, несомненно, умрет, если я приму ассиратум, а без души что за польза, если останется жить тело.

— Ты осуждаешь меня, Вильям? — спросила леди Вивиен и с болью посмотрела на меня.

— Нет, моя леди, — ответил я. — Я не могу осуждать вас за то, что сделал с вами отец, и в особенности проклятый лорд Марвер. У вас не было выбора. Вы впервые приняли эликсир будучи ребенком, которого обманули те, кому вы доверяли, и я хочу, чтобы вы жили. Но у меня выбор есть, и я не буду спасать свою жизнь такой страшной ценой.

Леди Вивиен стала отчаянно уговаривать меня не отказываться и не оставлять ее одну, и я увидел, как слезы наполнили ее прекрасные серые глаза, так что сейчас она более всего была похожа на слабого и беззащитного ребенка, на девочку, не желающую смириться с жестокостью жизни, столкнуться с которой ей довелось. Лицо ее, и без того бледное и осунувшееся, как и всегда перед новолунием, побелело еще больше, темные волосы в беспорядке разметались по тонким плечам, и сейчас никто не узнал бы в ней ни беспощадную воительницу, ни грозную заклинательницу морских чудовищ. И хотя леди не желала ничего слушать, я твердо стоял на своем решении, так что в конце концов она отступила и замолчала и лишь смотрела на меня взглядом, в котором было столько отчаяния, что эта немая мольба заставляла меня колебаться сильнее, нежели все сказанные до этого ею слова и доводы собственного эгоистичного рассудка, который, вопреки велению совести, стремился ослабить мою решимость.

— Есть ли что-то, что я могу сделать для тебя, Вильям? — наконец спросила меня леди.

— Да, моя госпожа, — ответил я. — Я прошу вас позаботиться о моей семье, оставшейся без всякого попечения, о матушке и младшей сестре. Дух мой скорбит, и я никогда не обрету покоя, если уйду из этого мира, представляя себе те горести и печали, которые выпадут на их долю.

И леди Вивиен поклялась мне, что разыщет моих родных и сделает все, что будет в ее силах, чтобы они никогда не узнали горькой нужды, прибавив, что, пока жива она сама, никто из моего рода не будет оставлен ее заботой и вниманием. А потом она снова спросила:

— Возможно, есть что-то, чего ты хочешь лично для себя, Вильям? Может быть, у тебя есть какое-то желание, выполнить которое я в силах?

И я ответил честно и откровенно:

— Единственным моим желанием было служить вам до конца моих дней, и это желание исполнено. Но для меня было бы еще большим счастьем закончить свое служение в рыцарском звании, к которому я стремился всем сердцем и которое, как я всегда знал, мне вряд ли суждено получить.

И тогда леди Вивиен решительно отерла слезы, встала, выпрямившись во весь рост, так что ее тонкая девичья фигура в один миг обрела вновь почти королевское величие и достоинство. Она взяла мой меч и твердо сказала:

— Поднимись и встань на колено, Вильям.

Я с трудом встал со своего одра и преклонил одно колено. От резкой боли и слабости в моих глазах потемнело, голова закружилась, и я едва не повалился навзничь, но леди поддержала меня, и я почувствовал, сколько еще сил сохранилось в ее тонкой руке.

— Вильям Джеймс Бран, — сказала она торжественно, возложив клинок мне на плечо. — Нарекаю тебя рыцарем за твою доблесть и верность, мужество перед лицом смертельных опасностей, наипаче же за благородство и силу духа, коими ты намного превосходишь многих из тех, кто зовутся рыцарями лишь на словах. И я благодарю тебя за все, что ты сделал для меня, и за то, что был рядом со мной, ближе, чем был когда-то кто-либо из моих родных.

Голос ее дрожал. Я стоял, склонив голову, и чувствуя тяжесть меча. Потом леди вздохнула и произнесла громко и повелительно:

— Встаньте, сэр Вильям Бран. Встаньте, мой рыцарь.