Сосновский чуть подумал и предложил:
— Может, сначала я? Аккуратно сдвину люк, послушаю, посмотрю. Если меня заметит охрана, то хоть ты останешься живым.
Шелестов усмехнулся и заявил:
— Ты же знаешь, Миша, что не выполнить задание мы не можем. Это будет смертный приговор. Выживем здесь — нас потом свои расстреляют. Пойдем вместе. Нет у нас другого выхода.
— Что ж, ты прав, пойдем. Я впереди, ты за мной.
Они начали подниматься по лестнице, добрались до люка.
Сосновский слегка нажал на него, приподнял, посмотрел во все стороны и шепнул:
— В складе никого.
— Дверь в кухню открыта? — так же шепотом спросил Шелестов.
— Нет.
— А если она на замке?
— Пройдем. Выходим, да?
Шелестов вновь посмотрел на часы.
— Четырнадцать пятьдесят шесть. Пора. Выходим.
Офицеры поднялись в склад, встали по краям двери. Она была не заперта, только захлопнута.
— Приоткрой створку, посмотри, что на кухне, — сказал Шелестов.
Сосновский заглянул в соседнее помещение, тут же закрыл дверь и сказал:
— Там трое, все в строгих костюмах с галстуками-бабочками. Один рядом, в двух шагах, двое левее, у ближнего в руке поднос. Из основного зала доносится шум.
— Где наши на мотоцикле? Не хватало, чтобы им не удалось захватить пулемет или мотоцикл сломался по пути.
— Тогда будем работать вдвоем.
— Надо было взять с собой одну гранату.
— Обойдемся. Нам несподручно ее использовать. Мы будем слишком близко к Кубе и Генкелю. Но где же, черт возьми, Буторин с Коганом?
Готовился к боевой операции и старшина Егоров. Он, настоящий охотник, основательно оборудовал свою позицию, видел и жандармов на мотоциклах, и трех эсэсовцев, застывших мумиями у фасада и центрального входа. На его глазах к резиденции подъезжали высокопоставленные нацистские чины. В то время, когда они заходили в зал, старшина заметил и двух эсэсовцев внутри.
Егоров заранее подготовил и путь отхода, убрал весь мусор с лестницы и пролетов, выбрал запасные огневые позиции. После этого он залег между двух обломков стены, прицелился в одного эсэсовца, второго, третьего, положил рядом запасной магазин и стал осматривать Поданский переулок.
Время шло, а мотоцикл с Буториным и Коганом все не появлялся.
Угроза срыва операции возникла на Кайзерштрассе.
Коган вел мотоцикл спокойно и все же привлек внимание пешего патруля, причем армейского, а не полицейского. Его появление здесь объяснялось просто. Из части, расположенной неподалеку, угнали командирский автомобиль двое пьяных солдат. Это случилось за полчаса до появления здесь советских диверсантов. Начальник патруля, возможно, и не попытался бы остановить мотоцикл. Пусть едет. Но его удивило, что на месте водителя и пулеметчика находились гауптман и обершарфюрер.
— Стоять! — крикнул он.
Естественно, Коган и не думал останавливаться.
Начальник патруля подал команду трем своим подчиненным. Они тут же привели в готовность автоматы и выбежали на проезжую часть.
— Мочи их, Витя! — закричал Коган, и Буторин нажал на спусковой крючок пулемета.
Загрохотал «МГ‐34», солдаты рухнули на асфальт. Когану потребовалось огромное усилие, чтобы не налететь на них. Каким-то образом он сумел объехать трупы.
Но начальник патруля не попал под очередь. Он отпрыгнул к магазину, откуда дважды выстрелил из «вальтера» и ввалился внутрь.
Пули не задели Буторина и Когана, но одна из них попала в двигатель со стороны Бориса. Мотоцикл зачихал, левый цилиндр заклинило, но продолжал работать второй, правый. До поворота в Поданский переулок оставалось еще метров двадцать.
— Ну, давай! — простонал Коган.
Буторин водил стволом пулемета из стороны в сторону.
Люди, бывшие в то время на Кайзерштрассе, попрятались во дворах ближних домов, магазинчиках, лавках.
Из левого цилиндра повалил черный дым.
Коган крикнул Буторину:
— Не доедем.
— Не доедем, так докатим. Нам главное — пулемет, — ответил тот.
Из закоулка выбежали еще трое солдат.
Буторин расстрелял и их.
— Черт, теперь и у резиденции нас слышно.
— Да и хрен с ним! — заявил Коган, поднялся на подножках и, как коня, погнал мотоцикл: — Ну, давай, родимый!
Странное это было зрелище. Мотоцикл с коляской, окутанный черным дымом, двигался по одной из центральных улиц города Минска. Еще страннее было слышать русскую речь, плотно сдобренную отборным матом, выдаваемым людьми в немецкой форме.
Услышали стрельбу экипажи мотоциклов жандармерии и эсэсовцы. Один из них вызвал старшего, офицера своей роты.
Жандармы развернули мотоциклы в сторону Кайзерштрассе. Из-за дома подошел охранник. Офицер вызвал изнутри одного солдата. Теперь у входа, ближе к ограде, было семеро эсэсовцев. Они вышли за пределы ограждения, трое перебрались на другую сторону дороги.
Старшина Егоров видел эти действия противника, выругался и буркнул себе под нос:
— Черт бы побрал этих хваленых диверсантов из особой группы! Дойти до цели тихо не смогли.
Старшина прекрасно понимал, что диверсанты из особой группы выполняли самую ответственную и сложную работу. Эта реплика вырвалась у него сама собой. Да и досадно было. Ведь офицеры подошли почти к переулку, и на тебе, засветились.
