«…26 июня немцы развивали наступление уже в наших тылах, но сведения об этом не поступали, и мы в походных порядках форсированно выдвигались к назначенному рубежу. С шести ноль-ноль оборвалась и без того неустойчивая связь со штабом. В эфире на позывные никто не отзывался. Проводная связь из населённых пунктов тоже оказалась нарушенной. А навстречу уже катили фашистские танковые соединения. Немецкие самолёты-разведчики предупредили своих. До сих пор не пойму, почему нас не бомбили. Небо ясное — ни облачка, и ни одного нашего истребителя. В этом смысле нам повезло. Даже машины ГСМ не тронули, а они не поспевали за нами,
В боевом дозоре шли три новейших танка «КВ» — гордость дивизии и бронемашина, в которой находился Фёдор Сергеевич Шмелёв — твой отец и начальник штаба нашей танковой дивизии, мой дорогой друг. Мы сдружились давно, ещё в Ульяновском танковом училище.
За гребнем возвышенности дозор обнаружил немецкие машины в развёрнутых к бою порядках. Они на полном ходу брали шоссе в клещи.
Твой отец верно оценил обстановку: если их тут же не связать боем, хотя бы на малое время, его дивизия обречена. Фёдор Сергеевич направил дозор в атаку. Беженцы ограничивали манёвр. К тому же броневичок сразу отстал: не та проходимость, однако атака удалась, «КВ» на дальних и средних дистанциях способны поджигать даже тяжёлые немецкие танки без риска самим оказаться подбитыми (взять «КВ» можно лишь подкалиберным да и то — с бортов). И «КВ» не только смешали боевые порядки немцев, но и заставили их попятиться. Танковые короткоствольные пушки немцев не были рассчитаны на толщину брони «КВ». Лишь после того, как у «КВ» поперебивали гусеницы, их сожгли, но сколько же немецких машин они успели уничтожить!
О столкновении мы узнали из донесения Фёдора Сергеевича по рации. После установили: твой отец на броневичке и три наших танка преградили дорогу головной дивизии танкового эсэсовского корпуса — того самого, который победно утюжил Польшу, Францию, Югославию. Почти у всех убитых танкистов были кресты или значки за разбой в этих странах.
Фёдор Сергеевич сам стрелял из башенной «сорокопятки» броневика. Погодя, немецкий снаряд разворотил мотор. Артиллерист и пулемётчик оказались убиты наповал, а водитель отброшен в сторону, на скат воронки, и полузасыпан. Этот красноармеец и рассказал, как погиб твой отец и мой дорогой друг.
Очевидно, осколок или контузия свалили Фёдора Сергеевича, но когда мотоциклисты уже вплотную подкатили, он очнулся и начал отстреливаться из смотровой щели. Солдаты залегли, побросав мотоциклы. Вспыхнула пшеница и погнала их на шоссе. На какое-то время дым спрятал броневичок. Огонь же из стрелкового оружия не причинял вреда.
Больше того, пожар гнал немцев под новые очереди. Фёдор Сергеевич сумел добраться до главного, тяжёлого пулемёта. Бил он рассчётливо, коротко, чтоб не поразить беженцев.
Новый взрыв сорвал дверь, и Фёдор Сергеевич выпал из броневика. Осколки раздробили ноги, и он не мог двигаться, но оружие не выронил. На твоём отце была форма старшего командира, на петлицах — по три шпалы, а на груди — ордена за Испанию и Халкин-Гол, Немцы тотчас перестали стрелять, криками и жестами предлагая сдаться. Фёдор Сергеевич с локтя разрядил весь магазин в офицера и нескольких солдат. И опять немцы залегли. Фёдор Сергеевич замолчал лишь тогда, когда взрывная волна швырнула его на спину… Тогда немцы в упор расстреляли его. За то, что беженцы «усложнили» бой (а огонь вынудил многих спасаться на дороге), они их умяли в гурт и положили тут же всех до единого, а что мужчин среди них не было, это тебе понятно. Мы и похоронили их вместе с Фёдором Сергеевичем и всеми нашими, кто пал в бою на сто сороковом километре…
Три танковых экипажа под командой твоего отца выполнили долг перед Родиной…»
На письме нет штемпелей полевой почты и цензуры. Его завёз незнакомый старший лейтенант по пути из госпиталя. И писем два: мне и маме. Написал их Авдеев Александр Васильевич. Он погиб в 1942 году. В тот год у мамы погибли двое братьев: дядя Саша и дядя Володя. Мама рассказывает, как они любили со мной возиться, а я не помню — их не помню.
На письме ко мне не рукой Авдеева, а чужой — продолговатый росчерк слов: «Передать Петру Шмелёву, когда исполнится семнадцать». Того офицера, что привёз письма и заночевал, я тоже не помню, а вот что прокурил он на кухне всю ночь, помню. Наверное, потому что он забыл у нас кисет…
Письмо мне мама передала только зимой, на последних каникулах, стало быть, за пять месяцев до выпуска. Я храню его вместе с комсомольским билетом в нашитом изнутри кармане гимнастёрки.
Отец!..
Я вижу его выброшенным из броневичка взрывом. Вижу в наплывающей луже крови. Вижу и слышу ревущие мотоциклы, заученную суету солдат. Вижу и задыхаюсь огнём, пылью, чадом…
Этот грохот, вопли, выстрелы — зачем они пришли на землю отца, отцов, мою землю, нашу землю?! Кто позвал их?! Кто?!
Вижу отца, опрокинутого на землю. Вижу рысистых и сноровистых людей в чужой форме. Завоеватели Европы! Их рысь из того победного колокольного звона!
