Максим размотал бечеву, завязал широкой петлёй на конце и перекинул лямку через плечо. Пармен Иванович оттолкнулся и сел править кормовым веслом. Максиму не впервой тянуть лодку бечевой — сначала это всегда кажется легко. Максим местами даже пробовал бежать, но песок скрипуче отступал под ногой, а потом начался ярок с кустами, из обрыва торчали корни и подмытые водой деревья. Мальчику приходилось то и дело перекидывать бечеву через ветки, выпутывать её из задевов[6] и самому то перебираться через корни, то взбираться по крутой тропочке вверх, обваливая с краёв в воду комья глины, то спускаться к самой воде и идти по лаковому заплёсу, увязая в иле…
Стало рассветать. Максим выбивался из сил. Но Пармен Иванович ни разу не пожалел его, не подбодрил словом, а только тихим голосом советовал иногда, помогая распутывать бечеву, — ему с лодки виднее.
Ярок кончился, и было совсем уже светло, когда начался снова чуть прияристый песок; здесь стрежень течения жался к берегу и вода катилась быстрее. Бечева напряглась струной, и Максим с натруженным верёвкой плечом медленно переступал ногами, едва не падая от изнеможения.
Пармен Иванович крикнул:
— Довольно, сынок! Стой!
Он подгрёб к берегу и вытянул на песок бударку. Максим смотал мокрую и жёсткую от песка бечеву.
— Пойдём-ка, сынок. Авось лодку никто не тронет… Старик пошёл через песок к тальниковой гриве. Видно, он знал эти места, потому что шёл очень уверенно, раздвигая прутья тальника руками. Мальчик шёл за ним неотступно, спотыкаясь об острые пеньки прошлогодней рубки. За тальниковой гривой открылся широкий луг, весь в белых цветах иван-чая. Ноги и штаны старика и мальчика на лугу сразу промокли от холодной росы. В траве кричали дергачи-коростели. За лугом снова грива, поросшая кудрявыми, кустистыми вязами. Дед встал на четвереньки и пополз под кусты, мальчик — за ним. Под кустами было полно белых ландышей; от их скопленного за ночь запаха у мальчика закружилась голова.
Пармен Иванович остановился, подманил к себе Максима и, раздвинув ветви карагача, сказал: «Смотри». Мальчик взглянул и увидел, что тут же, за кустами, обрыв. Волга, пенясь и вздуваясь, подмывает яр. Поперёк Волги видно несколько лодок, пароходы, моторные катера…
— Видишь, ставят мины.
Старик долго всматривался в речную гладь и берега.
— Смотри, вон посередине поставлены красный и белый бакены[7]. Меж ними и есть проход. Когда они кончат ставить мины, то бакены уберут. Ты помни, где они стоят: если меня убьют… парнишка ты смышлёный. Видишь, вон они на той стороне дерево срубили — это они для себя знак оставили, чтобы потом самим не нарваться.
Старик искал на берегах и объяснял Максиму другие приметы, по которым можно потом определить, где стояли красный и белый бакены, отмечая безопасный проход среди мин.
Окинув ещё раз Волгу насупленным взором, Пармен Иванович сказал:
— Айда назад!
Шли они опять той же дорогой и по своему следу — помятой на лугу травой, потом тальником. Выходя из тальников, Пармен Иванович вдруг сразу остановился и схватил Максима за руку. На берегу около их лодки ходил взад и вперёд солдат в обмотках, френче, круглой маленькой шапочке, с закинутой через плечо винтовкой. Прятаться было бесполезно. Дед не спеша пошёл к лодке; за ним, прячась за его спиной, шёл Максим. Солдат остановился, скинул с плеча ружьё, взял его наизготовку и ждал, когда старик и мальчик подойдут.
— Стой! — сказал он, когда Пармен Иванович и мальчик подходили к лодке.
Старик злобно выругался крепким словом и ответил:
— Стой сам, собачий сын, а нам стоять некогда!
— Стой! Буду стрелять! Кто такой? Куда? Зачем?
Пармен Иванович, ругая последними словами и красных и белых, объяснил, что они едут за мукой. Жена и дети умирают с голоду. «Чтоб вам всем сдохнуть самим!»
Солдат, нахмурясь, слушал долгую, яростную болтовню деда, поглядывал на Максима, который плакал, дрожа от страха. Солдат поверил, что они едут искать хлеба, и отрывисто сказал, указывая вверх:
— Туда нельзя. Ехать обратно. Туда!
Пармен Иванович живо столкнул бударку в воду, подсадил пинком Максима и, всё ругаясь и крича, повернул лодку вниз по течению. Солдата, видно, рассердила ругань деда, он поднял винтовку, приложился и направил на лодку. Старик сразу смолк, чтобы показать испуг, и тихо пробормотал:
— Дурень!
Он грёб быстро и сильно, выплёскивая вёсла из воды, и при каждом ударе лодка словно прыгала вперёд.
За поворотом не стало видно солдата. Дед бросил вёсла, снял картуз и перекрестился.
— Умный у нас командир, что тебя велел взять. Вид у тебя, Максимка, настоящий голодающий. И плакал ты натурально. Молодчина!
— Я испугался, дедушка!
— Зачем испугался? Пугаться ничего не надо.
…К полудню они вернулись на «Ермак». Ждан встревожился рассказом деда про солдата, но всё же остался при прежнем решении прорваться вверх. Надо только переждать ещё сутки.
