К вечеру другого дня радио на «Ермаке» стало принимать частые и ясные, но сбивчивые разговоры. Они мешали принимать свои телеграммы. Ждан понял из этого, что сверху к Сорока Братьям подходят речные силы белых. Он собрал команду и разъяснил ей, что задумал сделать. Его выслушали молча, не задавали праздных вопросов и, выслушав, разошлись по местам.
День был пасмурный. После полудня начался частый холодный дождь и затянул дали серой, туманной дымкой. Погода была хороша: ночь будет тёмная, и «Ермаку» удастся проскользнуть мимо минного поля, где, наверно, у обоих берегов дежурят моторные лодки противника…
Когда стемнело, «Ермак» снялся с якоря, спустился в устье воложки и, обогнув песчаную косу, быстро пошёл вверх.
Пармен Иванович отослал своего подручного вниз и велел позвать Максима, надеясь, что если ему изменят глаза, то поможет зоркая память мальчика. В машину было приказано нагнать пару до предела, погасить форсунки, остановить пародинамо, чтобы ни гул пламени в топках, ни стук электрической машины, ни свист пара, ни запах дыма не могли выдать «Ермака».
Ждан запретил курить и громко разговаривать. Команду в трюм он передавал из рубки не по телеграфу, а тихо в рупор, чтобы не услыхали звонков. У пушек за бортом и у пулемётов наверху лежали в дождевиках артиллеристы. Дождь не переставал.
Было совсем темно, и «Ермак», едва шевеля плицами колёс, тихонько подбирался к тому месту, где поперёк стояли мины. Ждан и Пармен Иванович говорили почти шёпотом.
— Проскочим? — спрашивал Ждан с тревогой.
— Не беспокойтесь, я вижу, — отвечал лоцман и подозвал Максима: — Видишь, вон тот ярок, а там вон был осокорь срублен? Возьми глазом накось — тут и быть красному бакену.
Мальчик сказал тихонько:
— Вижу.
И видел, но не глазами, а памятью: глаза, сколько он их ни таращил, ничего не видели, кроме мутно-чёрной завесы дождя.
Прошло в молчании и тишине ещё несколько минут.
Лоцман, склонясь вперёд, легонько стал брать руль налево. Максим ему помогал с другой стороны штурвала. Наконец Пармен Иванович глубоко вздохнул и сказал Ждану:
— Прошли. Командуйте средний.
— Не рано?
— С полверсты позади осталось. Сейчас поворочу в Таловый ерик.
— Где он?
— А вот маячит, смотрите через правое плечо.
Ни Ждан, ни Максим не видели входа в ерик, да и не мудрено: обе гривы берега ерика — игорная и луговая — были еще залиты поёмной прибылой водой, над нею щётками торчали только верхушки тальника.
— А где укроемся? — спросил Ждан лоцмана.
— Я в такую щель поставлю «Ермака», что сами выберемся только кормой.
Скоро справа и слева «Ермака» обозначились невдалеке высокие деревья. «Ермак» опять убавил ход до самого малого. Ждан велел матросам стать с баграми по бортам. Остановили машину.
Ломая ветки верхушками мачт, «Ермак» остановился средь рощи подтопленных водой осокорей.
— Вот тут и заночуем, — сказал Пармен Иванович. — Ступай-ка спать, Максим: утро вечера мудренее, кобыла мерина удалее.
Мальчик пробежал под дождём до трюма, скатился вниз, скользя по поручню руками, спустился в машинный трюм и забился в свой угол — на груду пакли. В трюме горела у котла всего одна керосиновая коптилка без стекла. Пародинамо не работало.
У верстака стояли Леонтий и Алексей и тихо говорили. Мальчик прислушался. Алексей говорил с раздражением:
— Служили вы раньше с Парменом хозяину, а теперь кому служите?
— Как — кому, Алексей? Я эту машину своими руками на Коломенском заводе собирал, и был ей и есть хозяин я. А купец Бугров в ней ничего не понимал. Волга и «Ермак» были наши и есть наши. И уже ни Бугров и никто другой их у нас не отнимет.
— А иностранцы?
— Что — иностранцы? Надо их прогнать! Мы на своей земле сами управимся. Распорядиться сумеем.
Алексей угрюмо замолчал. Леонтий распорядился, чтобы он держал пар, зажигая через полчаса на пять минут форсунки, и ушёл наверх.
Алексей, что-то ворча, ходил поперёк машинного трюма перед котлами, швырнул в угол молоток или ключ — он с грохотом покатился по железным плитам. Максим с испугом следил, приподнявшись на локте, за длинной, костлявой фигурой машиниста, заслонившей собой мальчику свет от лампы.
Алексей бранился грязными словами, подняв голову к манометру. Он нагнулся, открыл вентили форсунок[8] — бухнуло и загорелось в топках пламя.
Усталь сморила мальчика. Сквозь дрёму он слышал, что форсунки погасли, потом несколько времени спустя бухнули и загудели снова.
Сон отлетел, спугнутый тревогой. Максим вскочил с кучи кудели и прокрался мимо насоса и пародинамо к котлам. Он увидал в смутном мерцании топочных вспышек, что Алексей, сидя на корточках за котлом, открывает, вращая вентиль, спускную водяную трубу котлов.
Открыв кран, машинист бегом кинулся мимо мальчика к лестнице и, живо взбежав по ней, исчез, хлопнув наверху дверью машинного фонаря.
Мальчик опрометью бросился к котлам: стрелка манометра далеко перешла за красную черту. Вода в водомерном стекле опускалась.
