24 мая 1940 года советский полпред в Литве сообщил в Москву, что 24 апреля и 18 мая из советских частей, расположенных в Литве, сбежали два красноармейца: Носов и Шмавгонец, которые разыскивались по линии военного командования. Уже на следующий день Молотов предъявил посланнику Наткевичусу обвинение в том, что литовское правительство организовало похищение двух бойцов Н-ской танковой бригады: «Нам достоверно известно, что исчезновение этих военнослужащих организуется некоторыми лицами, пользующимися покровительством органов литовского правительства, которые спаивают красноармейцев, впутывают их в преступления и устраивают их побег либо уничтожают их». Обвинив литовцев в провокациях, Молотов потребовал прекратить их, разыскать пропавших солдат и вернуть в части, выразив надежду советского правительства, что Литва «пойдет навстречу его предложениям и не вынудит его к другим мероприятиям». Спустя двое суток красноармейцы объявились в расположении своих частей и поведали о том, как они были похищены неизвестными, посажены в подвал, где «насилием и угрозами расстрела» от них пытались получить сведения о танковой бригаде и о ее вооружении.
30 мая 1940 года газета «Известия» опубликовала сообщение наркоминдела «О провокационных действиях литовских властей», где в подробностях живописались мытарства двух танкистов. Так, Шмавгонец семь дней просидел в подвале, «не получал ни пищи, ни воды», а затем «с завязанными глазами был вывезен за город и там отпущен». Красноармеец Носов, который к этому времени трансформировался в красноармейца Писарева, бежал из заточения «через люк водосточной трубы». Кроме того, «имел место следующий случай с младшим командиром Бутаевым, исчезнувшим из воинской части в феврале сего года. В ответ на требование советского командования о розыске Бутаева литовские власти в Вильно сделали такое сообщение, что 12 мая Бутаев, при попытке задержать его, покончил жизнь самоубийством. При этом литовские власти сообщили, что смерть последовала от выстрела в рот, тогда как при осмотре тела обнаружилось, что рана была в области сердца». А раз так, значит, сами литовцы его и убили. Советское правительство потребовало немедленного прекращения провокационных действий и розыска исчезнувших военнослужащих, выразив надежду, что литовцы не вынудят его «к другим мероприятиям».
При обсуждении проблемы фамилии красноармейцев все время менялись, появлялись все новые «пропавшие». Впрочем, какая разница, кто их считал. Рядовые бойцы до войны не имели ни удостоверений личности, ни именных медальонов. При отсутствии какой-либо системы учета численность Красной Армии вообще и войск в округах и объединениях в частности представляла военную тайну не только для вероятного противника, но и для советского Генерального штаба. Так, в декабре 1940 года на совещании высшего комсостава член Военного совета КОВО корпусной комиссар Вашугин рассказал историю о том, как «один красноармеец в течение четырех месяцев скрывался в окрестных селах, за это время научился говорить по-польски, систематически ходил в церковь. Его арестовали, и только тогда выяснилось, что его нет в части. А с другой стороны, в этом же полку красноармейца Степанова объявили дезертиром, хотя он никогда из расположения части не уходил». Как говорил на апрельском совещании, посвященном итогам Зимней войны, начальник Управления снабжения A.B. Хрулев: «С товарищем Тимошенко у нас были расхождения буквально на двести тысяч едоков. Мы держались своей, меньшей цифры. Но у меня, товарищи, не было никакой уверенности, что я прав». Согласно сегодняшним официальным данным, численность действующей армии к весне достигла 780 тысяч бойцов и командиров, то есть погрешность в «едоках»—25 %.
Бичом Красной Армии, согласно секретному приказу наркома, продолжало оставаться пьянство: «Особенно безобразные формы принимает пьянство среди начсостава. Командир не считает зазорным появляться в пьяном виде на улице, в парке, театре и кино, что непонятно населению, предъявляющему высокиелребования к Красной Армии, к ее начсоставу… Преобладающими видами нарушений воинской дисциплины являются: переделки с начальниками, нарушение строевого устава, уставов внутренней и караульной службы, небрежное отношение к сбережению оружия и боеприпасов, самовольные отлучки и дезертирство». Причем особенно обильно военнослужащие, в том числе красные командиры, дезертировали именно в гарнизонах, разместившихся во вновь присоединенных западных областях. Значительно выросло в армии и число самоубийств.
Так что при желании шмавгонцев и Писаревых (они же носовы) можно было предъявлять десятками.
Все попытки литовской стороны организовать совместную следственную комиссию и допросить чудесным, образом спасшихся Шмавгонца и Носова (он же Писарев) встречали категорический отказ под предлогом, что бойцы в застенках сильно «истощились». С тех пор о них никто никогда не вспоминал.
