Ирина крепче прижала к себе Юру, и они повалились с лавки на землю.
Юра поднял кол и поцеловал Ирину в губы.
– Пора… Я пошел драться…
– Будь осторожен…
– Ага, – Мешалкин рассеянно кивнул. – Что со мной?.. Я думал, что после трагедии, которую пережил, я никогда не смогу полюбить снова… Но… Господь Бог дает успокоение тем, кто ищет…
Ирина прикрыла ладошкой Юрин рот.
– Тихо… Не нужно об этом говорить… Поговорим после…
– Ага… Я пошел, – он снова притянул девушку к себе и поцеловал. – Я люблю тебя…
– Я отдала тебе сердце навсегда, – Ирина смутилась. Она процитировала строчку из песни Синатры, которую считала пошлостью.
Юра отошел на шаг, отставил руку и открыл рот. Ему захотелось тоже сказать что-нибудь такое… Но он ничего не мог вспомнить. В голову лезли только какие-то неуместные строчки, типа
Он опустил руку и сказал:
– Если я не вернусь, не вспоминай обо мне… Так будет правильно.
– Нет, – ответила американка, – я никогда не смогу позабыть тебя больше, – она подошла к русскому и поцеловала в губы. Она не понимала, что с ней творится, что она говорит и что делает. Слова сами вылетали у нее из груди и выстраивались в синтаксически нерусские фразы. Она чувствовала опасную грань, но сделать ничего не могла. О,
Ирина отодвинула Мешалкина от себя.
– Иди! Иди и возвращайся! – у нее на глазах навернулись слезы.
Юра повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь.
Ирина смотрела ему вслед до тех пор, пока спина Мешалкина не исчезла за поворотом.
Тогда она повернулась и пошла в церковь.
Дед Семен и друзья успели заколоть еще троих соседей-вампиров.
Теперь они сидели на лавочке и курили.
– Ты где так долго ходишь? – спросил дед Семен.
– Да это… – Юра присел на корточки перед лавкой. – Живот прихватило…
– Просрался? – спросил Коновалов.
– Я ваши деревенские шутки не очень… Я не привык, когда мне такие вопросы задают…
– Нормальный ты вроде, Юр, мужик, – Мишка вытащил из коробка спичку и вставил в рот, – а ведешь себя иногда, как нерусский…
– Сам ты нерусский! – огрызнулся Юра.
– Ты еще скажи, что он еврей, – предложил Углов.
– Пусть попробует! – Коновалов врезал Углову под ребро локтем и перекинул спичку из одного угла рта в другой.
– Кончай базарить, – Абатуров поднялся. – Сатане выгодно всех нас поссорить! А мы ему хрен! – он показал.
Они двинулись к калитке.
– А вам мои-то не попадались еще? – спросил Юра почему-то шепотом и покосился на Хомякова.
– Не попадались пока.
Ирина стояла на коленях перед иконой Ильи Пророка. Она молилась. Молилась русскому святому по-американски. Она была протестанткой, но сейчас ей было без разницы. Сейчас она впервые почувствовала, что Бог, на самом деле, один, и Он одинаково милостив и одинаково строг ко всем. Богу все равно – католик ты, муравей ты, куст смородины ты, бандит с большой дороги ты, осел ты, президент Америки ты, космический навигатор ты, мусорный мешок ты или хот-дог с кетчупом, христианин или буддист, чернокнижник или вегетарианец, негр или белый, и тому подобное…
Впрочем, как и дьяволу. Ему тоже нет никакой разницы.
А тогда, какая между Богом и дьяволом разница?
А такая, что дьявол – только темная половина Бога! Бога в два раза больше! (Такие неправильные мысли появлялись у нее оттого, что она не была православной.)
– Господи, помоги мне!
Ирина поднялась с колен, вышла из церкви и села на лавочку. Ей как будто стало легче. Она улыбнулась, посмотрела на солнце, на бегущие по небу облака и снова улыбнулась. Всё казалось ей теперь не таким уж плохим, как ночью. Незаметно Ирину сморил сон. Ее глаза сомкнулись, и голова упала на грудь. Неестественно крепкий это был сон. Так Ирина никогда не засыпала. Случилось невероятное! Она уснула прямо на лавке, как простая уборщица из автопарка, а не опытная американская разведчица.
