Дейзи цепенеет. На пару секунд становится невыносимо тихо, восприятие обостряется, будто она уронила на пол тарелку. Если она как следует сосредоточится, то найдет и соберет воедино все фрагменты. Она поддалась эмоциям. Когда Мелисса успокоится, Дейзи все ей объяснит.
Потом на ум приходит мысль, что Мелисса расскажет обо всем Луизе и Ричарду, а те – ее родителям. Узнает Алекс, узнает школа. Они не поймут, что это ошибка. Потому что разбилась не тарелка, разбилась ее жизнь, и фрагментов слишком много, они слишком мелкие и не совпадают.
– Что с тобой? – спрашивает какая-то женщина в синей ветровке.
Вскочив, Дейзи поворачивается и бежит по холму, прочь от женщины, от Мелиссы, от парковки, от дома… Если бежать долго и быстро, быть может, она найдет вход в другой мир, где никто ее не знает, где она сможет начать все заново.
– Экономика, история и предпринимательство, – перечисляет Алекс.
– Почему история? – интересуется Ричард.
– Она мне нравится. И легко дается.
Ричарда его самодовольство обнадеживает – из-за него Алекс кажется мальчишкой. Пусть флиртует с Луизой, это естественно. Ричард почти не ревнует. Он никогда не был самодовольным. В университете он неожиданно быстро вырос. Регби, дзюдо, бег на четыреста метров… Он изменился и не узнавал себя, просыпался ночью с колотящимся сердцем и комом в горле при мысли о том, что пойман в ловушку чужой жизни. Включив свет, он брал с полки шкафа семейные фотографии, которые хранил, будто паспорта, чтобы вернуться, найти обратный путь.
Доминик сидит впереди, рядом с Майком.
– Как здесь живется? – Его все еще привлекает мысль о домике с садом и работе в книжном магазине.
Майк слегка морщится от этого столичного высокомерного «здесь», и Доминик примирительно спрашивает, как тут зарабатывают на жизнь. Цыкнув, Майк отвечает, что зимой стрижет деревья и делает «кое-что еще». Судя по тону, это «кое-что еще» не совсем законно.
– Значит, ты живешь в горах?
– В горах только яйца морозить. Не, у меня квартира в Абергавенни.
Доминик понимает, что забранные в хвост волосы и рабочие ботинки Майка ввели его в заблуждение. Он не Дэви Крокетт, а всего лишь беспринципный тип, который пятничным вечером отирается у барной стойки и продает «волшебные» таблетки скучающим школьникам.
Луиза сидит рядом с Бенджи.
– Тебе понравилось?
– Что понравилось?
– Плыть на лодке?
– Ага.
– А что именно тебе понравилось?
– Ну… – Он пожимает плечами. – Быть в лодке.
– Ты сегодня не очень-то разговорчив.
– Ну да.
– Прости, мне не следовало это говорить.
– Ничего.
Как трудно общаться с детьми! Они даже не пытаются пойти тебе навстречу. Впрочем, с Мелиссой порой тоже трудно, а Бенджи хотя бы не ругается на нее.
– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?
– Не знаю.
– В моем детстве мальчики обычно хотели стать машинистами.
Кем хотели быть девочки, она уже не помнит. Наверное, мечтали выйти замуж за кого-нибудь из известной тогда рок-группы «Бэй-Сити Роллерс».
– Некоторые мальчишки из моего класса хотят быть футболистами, но я не очень-то умею играть в футбол.
– А что ты умеешь?
Бенджи пожимает плечами. Может, он хочет, чтобы его оставили в покое?
– Наверное, я просто не очень хорошо тебя знаю, – говорит он.
– О чем ты?
– О том, что я с тобой мало разговариваю. Хотя я знаю, что ты вроде как моя тетя.
Это признание неожиданно трогает ее.
– Ничего, если я помолчу? – спрашивает Бенджи.
– Конечно, – отвечает Луиза.
Мелисса хотела вернуться домой по дороге, однако не знала, куда она ведет. Пришлось снова идти по раскисшей земле. Черт. Хорошо, если дома кто-нибудь есть. Она расскажет об этой лесбиянке. Правда, над ней, скорее всего, лишь посмеются и спросят, почему она допустила, чтобы Дейзи ее поцеловала? А если она не скажет им о поцелуе, то чем объяснит, что ее так ужаснуло? Подумаешь, какая-то девчонка влюбилась в нее. Прозвучит как хвастовство. Ведь на самом деле ее рассердил не поцелуй, а собственная реакция на него. Ей плевать на геев, даже на тех, кто женился и завел детей, и раньше ей нравилась мысль о том, что в нее влюбится какая-нибудь девушка, лишь бы не уродина. И Мелисса вновь и вновь прокручивала в голове произошедшее, вот только в этот раз она мягко отталкивала Дейзи и говорила: «Эй, притормози, я не из этих». Но в реальности-то она уже сказала совсем другое, а им еще три дня придется провести в одном доме. Гребаная грязь…
Дейзи больше не могла бежать. Остановилась и, тяжело дыша, упала на колени. Она согрешила. Ей хотелось всего того, что есть у Мелиссы. Ее зависть перешла все границы, и теперь Дейзи карают с изощренной точностью. «Ибо беззаконие мое я знаю, и грех мой всегда предо мною»[10]. Люди будут испытывать к ней отвращение. Станут насмехаться над ней и оскорблять.
Дейзи огляделась. Унылый, лишенный растительности пейзаж, полей не видно, лишь пустоши кругом, да темнеют впереди горы, над которыми нависли грязно-белые облака. Она где-то потеряла пальто. Ад вполне может быть таким: не пламя и дьяволы-мучители, а леденящее душу безлюдье, когда сердце отчаянно жаждет тепла и дружбы, а разум твердит, что здесь этого нет.
