Когда он вышел, его обычно лоснящееся лицо стало серым, как пепел, пальцы с длинными ногтями дрожали. Он собрал своих работников в углу у стены и сквозь зубы процедил:
– Конец нам, ребята!
Дедушка спросил:
– Что случилось, господин начальник?
– Ох, братцы! Этот гроб почти одинаковой ширины с воротами, а на крышке поставили чашу с вином. Хозяин сказал, мол, прольете хоть каплю – оштрафую на сотню юаней.
Носильщики так перепугались, что потеряли дар речи. Из погребального зала доносился протяжный плач, похожий на пение.
– Чжаньао, и что нам теперь делать? – поинтересовался Цао Второй.
Дедушка сказал:
– Раз уж мы тут, трусить уже поздно, пусть даже там внутри чугунные яйца, а вынести придется.
Цао тихонько сказал:
– Братцы, тогда идите. Если все получится, так мы будем одной семьей. Из этой тысячи мне и фэня[110] не нужно, все ваше.
Дедушка смерил его взглядом:
– Хватит тут болтать-то!
Цао Второй распорядился:
– Тогда готовимся. Чжаньао, Сыкуй, вы встанете спереди и сзади, под дном гроба пропустите веревку. Остальные… двадцать входят в комнату, только увидите, что гроб приподнялся над землей, сразу подставляете под него спины. Оставшиеся, будете за воротами на подхвате. Идите в ногу под звуки гонга. Братцы, я всем вам премного благодарен!
Цао Второй, который всегда был самодуром, поклонился до земли, а когда поднял голову, в его глазах блестели слезы.
Хозяин привел несколько слуг и с холодной усмешкой сообщил:
– Не торопитесь, сначала мы вас обыщем.
Цао Второй рассвирепел:
– Это что еще за правила?
– Правила тысячи юаней, – хохотнул хозяин.
Слуги вытащили припрятанные носильщиками крюки и кинули на землю. Крюки громко звякнули, а лица носильщиков приобрели серый оттенок.
Глядя на крюки, хозяин расхохотался.
Дедушка подумал: и то хорошо! Кто крюками цепляет за днище гроба – не герой. Душу охватило трагическое предчувствие, как если бы он шел к месту собственной казни. Дедушка плотно перемотал ноги, а потом задержал дыхание и затянул пояс так, что он аж врезался в живот. Когда носильщики вошли в зал с телом покойника, вся его родня разом перестала голосить, уставившись круглыми глазами на носильщиков и чашку с вином, едва не переливавшимся через край, которую поставили на гроб. В траурном зале от дыма свербело горло, было очень душно, а лица живых казались хищными масками, кружащими в воздухе.
Черный гроб ханьлиньского академика стоял на четырех низких табуретках, словно огромный корабль, причаливший к берегу. При виде этой махины сердца носильщиков забились так, словно в груди кто-то ударял в гонг и бил в барабаны. Дедушка снял со спины тонкую, но очень прочную корабельную веревку, сплетенную из самой качественной пеньки, и пропустил под днищем гроба. На концах у веревки были прикреплены две петли из грубого белого полотна. Носильщики привязали к ней несколько десятков мокрых белых тряпок, выстроились в два ряда по обе стороны от гроба, после чего дружно ухватились за веревку.
Цао Второй поднял гонг – дон-н-н-н! – звук вышел каким-то надтреснутым. Дедушка присел у переднего конца гроба – это место было самым опасным, самым важным и самым ответственным. Поскольку передний конец гроба, похожий на нос корабля, очень сильно задирался, то дедушка не мог выпрямить спину, и грубая веревка врезалась в шею и плечи. Он еще и встать-то не успел, а уже почувствовал всю тяжесть гроба.
Цао Второй трижды ударил в гонг, а потом заорал что есть мочи:
– Встаем!
Дедушка услышал три удара гонга, задержал дыхание, потом всю силу сосредоточил в коленях, а после команды Цао Второго, словно в тумане, сделал рывок, высвобождая эту силу. Дедушка представлял, что гроб с телом старого ханьлиньского академика уже оторвался от земли и плывет, словно пароход, в клубах дыма от благовоний, однако фантазии тут же разбились об ощущение, что его зад резко прижали к квадратной керамической плитке на полу, и от резкой боли в хребте.
Цао Второй чуть было не упал в обморок. Он видел, что огромный гроб не сдвинулся с места, как гигантское дерево, пустившее корни, а его ребята, словно стайка воробышков, с размаху врезавшихся в стекло, попадали на землю, их лица из бледно-красных стали от натуги черно-фиолетовыми, а потом серовато-белыми, как лишенный цвета мочевой пузырь свиньи. Он понял, что дело плохо. Спектакль не удался! Даже полный сил и энергии Юй Чжаньао сидит на полу с помертвевшим лицом, как женщина, потерявшая дитя. Стало ясно, что этот спектакль закончится полным провалом.
Дедушка словно бы услышал, как старый ханьлиньский академик насмехается над ним, лежа в подвижной ртути. Весь род Ци – и покойник, и его живые потомки – умели лишь холодно усмехаться, поскольку обычный смех был им недоступен. Сильная обида, злость на эту махину и страх смерти, вызванный мучительной болью в позвоночнике, слились в единый мутный поток и с силой ударили в сердце.
– Братцы… – причитал Цао Второй. – Братцы… не ради меня… ради дунбэйского Гаоми… надо его вынести…
Цао укусил себя за подушечку среднего пальца, из раны, пульсируя, полилась черная кровь, и он пронзительно закричал:
