Итак, «тремя факелами» для Цао Мэнцзю стала борьба с азартными играми, употреблением опиума и разбойниками. За два года исполнения своих обязанностей он добился немалых успехов. Однако дунбэйский Гаоми расположен далеко от уездного центра, и, несмотря на суровые наказания, три этих зла ослабли лишь на первый взгляд, а втайне они продолжали цвести буйным цветом. Деревенский староста Пять обезьян проспал в объятиях Белой овечки до рассвета. Белая овечка проснулась первой, зажгла фонарь на соевом масле, потом шарик опиума на серебряной палочке поднесла к огню, нагрела до нужной температуры, поместила его в серебряную трубку и передала старосте. Тот, свернувшись калачиком, минуту затягивался дымом, а когда опиумный шарик в трубке превратился в белую точку, задержал дыхание и выпустил через нос струю бело-синего дыма. В этот момент в дверь постучали работники с винокурни Шаней:
– Староста! Староста! Беда! Убийство!
Пять обезьян пошел вместе с одним из работников на двор усадьбы Шаней, а за ними последовали и остальные.
По кровавым следам староста добрался до излучины к западу от деревни, за ним по пятам шла целая толпа. Пять обезьян сообщил:
– Наверняка тела в излучине.
Все молчали.
– Кто отважится прыгнуть в воду и достать их? – громко спросил староста.
Народ переглядывался, но никто не подавал голоса.
Вода в излучине была бледно-зеленой, словно жадеит, лотосы безмятежно стояли, а на их листьях, плотно прилегавших к совершенно гладкой поверхности воды, скопились капли росы, напоминавшие круглые гладкие жемчужины.
– Тому, кто прыгнет, даю серебряный юань.
Все снова промолчали.
Над излучиной поднималось зловоние, красноватый блеск гаолянового поля высветил лужу фиолетовой крови на водорослях у кромки воды, и зрелище это вызывало омерзение. Показалось солнце, широкое сверху и сужающееся книзу, как корзина для гаоляна, сверху оно было белым, а внизу – зеленым и переливалось, как не до конца выплавленная сталь. Вдоль линии горизонта, где гаолян сливался с небом, темные тучи уходили вдаль, выстроившись в такую четкую линию, что в сердце закрадывались подозрения, уж не мерещится ли это. Вода в излучине ослепительно сверкала, и белые цветки лотоса стояли в этом золотистом сиянии, словно существа из потустороннего мира.
– Кто полезет их вытащить? Даю серебряный юань! – громко крикнул Пять обезьян.
Та девяностодвухлетняя старуха из нашего села сказала мне: «Мама дорогая, а кто бы осмелился полезть?! Вся излучина наполнилась кровью прокаженного. Один полезет – заразится, двое полезут – вот уже и пара прокаженных. Ни за какие деньги народ не осмеливался лезть в воду… А все это твои бабка с дедом натворили!» Мне очень не понравилось, что старуха переложила ответственность на моих бабушку с дедушкой, но, глядя на ее голову, напоминавшую глиняный горшок, я смог лишь холодно усмехнуться.
– Никто не хочет? Раз так, мать вашу, то пусть отец и сын пока в воде прохлаждаются. Лао Лю[62], Лю Лохань, раз ты за главного, отправляйся в уездный город, доложи о случившемся Цао Второй подошве!
Дядя Лохань наспех перекусил, зачерпнул полковша из чана с вином и залпом выпил, затем вывел из стойла черного мула, привязал ему на спину холщовый мешок, обнял мула за шею, оседлал и поехал на запад вдоль дороги, ведущей в уездный город.
Выражение лица дяди Лоханя в то утро было серьезным, но гнев это был или обида – непонятно. Он первым заподозрил, что с хозяевами что-то случилось. Пожар накануне ночью показался странным, с утра пораньше Лю Лохань встал и решил повнимательнее осмотреть место пожара. Неожиданно оказалось, что ворота усадьбы открыты. Он удивился, вошел во двор и увидел кровь, а в комнате крови было еще больше. Лю Лохань остолбенел от ужаса, но даже в этом оцепенении понял, что убийство и пожар – звенья одной цепи.
Лю Лохань и другие работники винокурни знали, что молодой господин болен проказой, и редко заходили в хозяйский двор, а только в случае крайней необходимости, и тогда сначала обрызгивали себя гаоляновым вином. Дядя Лохань говорил, что гаоляновое вино помогает от тысячи видов всякой заразы. Когда Шань Бяньлан женился, во всей деревне не нашлось желающих подсобить, и Лю Лохань с еще одним работником винокурни помогали бабушке выйти из паланкина. Лю Лохань придерживал бабушку за руку и краешком глаза увидел ее крошечные ножки-лотосы и пухлые, словно лотосовый корень, запястья. Он не переставал вздыхать. Когда хозяев убили, Лю Лохань испытал сильнейшее потрясение, но в его памяти без конца возникали крошечные ножки и пухлые запястья бабушки. Глядя на всю эту кровь, он не знал, грустить или радоваться.
