…В это время не будет на земле ни королей, ни господ, ни подданных, не будет ни налогов, ни податей и никого, кто бы стал принуждать кого-либо к чему-либо, ибо все будут равны между собой как братья и сестры…
Ремчицкое судилище не прошло бесследно для Гашека. Мысль, что «братья» поступили с ним не по-братски, неотступно преследовала его, пока он сидел на гауптвахте. Потом думать об обидах было некогда — в июне 1917 года Временное правительство предприняло наступление. Первый пехотный полк имени Яна Гуса успешно участвовал в прорыве обороны противника под Зборовом и Красной Липой, продвинулся вперед, захватил много пленных и трофеев.
После этого наступления началось обычное окопное сидение.
Гашека избрали секретарем полкового комитета. Солдаты приходили к нему по личным делам. Командир роты видел в этих сборищах влияние большевиков, ослабление единоначалия и дисциплины, но запретить сборища не решался и действовал через своих прихвостней. Какой-то аноним в ротной газете «Шлеги» пытался осмеять секретаря полкового солдатского комитета:
«Гашек говорил о революции. Нет такого места, где бы он не говорил о ней. Гашек говорил о революции на меже, стоя на столе, за трибуной, на бричке. Я хорошо помню, как он однажды выступал, лежа в кровати. И тоже говорил о революции».
По мнению анонима, секретарь полкового комитета ничего не делал, только склонял слово «революция» во всех падежах.
Настроение многих братьев было созвучно устремлениям Временного правительства. Редкие из них спокойно наблюдали за братанием русских и австрийских солдат, во время которого русская махра оказывалась в австрийских кисетах, а австрийские консервы — в карманах русских шинелей. Все их разговоры сводились к жестам. Солдаты показывали друг другу, у кого сколько детей и какие они маленькие. Сидя в окопах. Гашек ничего не знал о нуждах русского мужика, одетого в серую шинель. Ему казалось, что Февральской революции вполне достаточно, чтобы начать новую жизнь, надо только выгнать немцев из России и других славянских стран.
Именно в таком духе он написал для «Чехослована» «Письмо с фронта». Швиговский напечатал его и стал хлопотать, чтобы Гашека вернули в Киев. Это удалось. Гашек простился с 7-й ротой.
В поезде он узнал потрясающую новость: в Петрограде — новая революция! Захвачен Зимний дворец, арестовано Временное правительство. Керенский скрылся. Вся власть перешла к большевикам. Штаб их Военно-революционного комитета в Смольном. Там же состоялся Съезд Советов, который сформировал правительство — Совет Народных Комиссаров. Красным премьером назначен известный большевик — Владимир Ульянов (Ленин).
Попутчики Гашека на все лады обсуждали новость. Он молчал, раздумывая над событиями последнего времени. Ему очень повезло, он едет в Киев! Там, наверное, удастся узнать побольше.
В редакции «Чехослована» с ним заговорили о восстании в Петрограде, но он махнул рукой:
— Я — окопная крыса, сам узнал новости только в поезде. Дайте мне табачку…
Молодой редактор Бржетислав Гула поделился с ним куревом, а поэт Рудольф Медек сунул в руки Гашеку несколько газет.
Быстро пробежав глазами столбцы, Гашек остановился на декрете о мире и декрете о земле и, постукивая трубкой по столу, сказал:
— Я мало знаю большевиков, но если они оказались способны в первый же день своего правления издать такие декреты, то честь им и слава!
— Удержатся ли? — спросил Гула, не столько обращаясь к Гашеку, сколько выражая желание, чтобы удержались.
Медек презрительно повел носом:
— Рекламная штучка. Да и идеи не новые. Более четырехсот лет тому назад гуситы и король Иржи из Подебрад говорили о всеобщем, справедливом мире…
— …среди христиан, — ядовито уточнил Гула. — Только среди христиан. Остальные для Иржи из Подебрад — турки.
— Гула прав, — отозвался Гашек. — Ты, Рудла, ошибаешься. Идею мира выдвинули табориты, а не Иржи из Подебрад. Он ухватился за нее после того, как предал чашников, к которым раньше принадлежал сам, захватил власть, а потом испугался, как бы ее не отняли. Он боялся и турок, и своих крестьян. Его идея мира продиктована страхом. Большевики же рассуждают, как хозяева.
— Вот ты только что с фронта, — прервал Медек Гашека. — Скажи, бегут русские солдаты, братаются с немцами?
— И бегут, и братаются.
— Теперь, когда они узнают, что им дают землю, разбегутся по домам!
— Кто знает? — иронически протянул Гула. — Может быть, они только теперь и станут по-настоящему воевать.
Медек злился. Гашек решил вернуться к началу разговора:
