— Я думаю, что настоящими продолжателями дела таборитов могут быть только те, кто обеспечит народам свободу, равенство, братство, мир, землю. Если это делают большевики — пусть будут они. Дело не в названиях, а в сути. Нам нужно разобраться в их политике. Если они не только обещают, но и будут выполнять свою программу, нам следует поддержать их и помочь им.
В комнату заглянул шеф-редактор.
— Молодец! — сказал Швиговский, приветствуя Гашека. — Прибыл вовремя. Как это вам удалось так быстро примчаться к нам?
— Я показывал ваше письмо машинисту, а тот приказывал кочегару все время подбрасывать уголь.
— Рад видеть вас в хорошем расположении духа. Что вы думаете о событиях в Питере?
Гашек понял, что Швиговского интересуют не столько питерские новости, сколько его настроения. Он уклончиво объяснил, что все время сидел в окопах, а из них видел только фронт, да и тот в развале.
Возвращение в Киев из окопного ада вначале обрадовало Гашека, он снова увлекся своей работой, поражая коллег неутомимостью, способностью откликаться на быстро меняющиеся события. Но чем яснее становилась программа действий Масарика, с легким сердцем продавшего чехословацкий легион Антанте за ее обещание государственной независимости Чехии, тем больше он убеждался в том, что его «братьев» втягивают а авантюру. Особенно возмущало Гашека курьезное заявление Масарика: «Кратчайший путь во Францию и домой — самый длинный: через Сибирь и вокруг всего света!»
— Масарик попал в сети Антанты, — заявил Гашек во время очередного спора в редакции. — Наивен он и как идеолог. Профессор хочет соединить Петра Хельчицкого с Яном Жижкой. Он сказал, что чехи и словаки — культурные нации. Братья должны быть готовы к тому, чтобы принести себя в жертву своим нациям и всему человечеству. Мы триста лет приносили себя в жертву Габсбургам. Не много ли? Теперь нас собираются закласть для Антанты. Довольно быть голубиной нацией, мы — не голуби, а потомки таборитов. Хватит ворковать, пора действовать. Судя по начинаниям большевиков, они ближе к осуществлению гусистского коммунизма, чем вся Антанта с ее потрохами. Нам надо соединить Жижку с большевиками.
Швиговский остолбенел: у штрафника, вызванного им в Киев, иная политическая линия, чем у «Чехослована», у него — собственное мнение о Ленине и большевиках! Анархиста, видимо, не исправят ни фронт, ни могила. От него лучше избавиться. И Швиговский сказал:
— Сейчас такая неразбериха, что не знаешь, кому верить, что думать. Главное — поддерживать боевой дух в наших парнях. Поезжайте-ка на север. Там, возле Конотопа, неплохо действуют наши части. Привезите для «Чехослована» новые материалы.
Гашек стал полевым корреспондентом. Спустя некоторое время немцы нарушили перемирие и начали наступление. Масариковское руководство корпуса провозгласило «вооруженный нейтралитет», — лживый лозунг о «невмешательстве» в русские дела. Оно отдало приказ частям отходить на восток. По воле масариковцев, думал Гашек, братья становятся союзниками немцев и врагами русских…
Часы прогресса на нашей планете скоро будут звонить в Москве.
С отступавшими легионерами Гашек добрался до Конотопа. Там он узнал, что немцы заняли Киев и что связь с ним прервана. Невольно расставшись с «Чехослованом», он почувствовал облегчение — настала пора все узнать самому, увидеть все своими глазами.
Писатель сел в поезд, битком набитый беженцами, и через двое суток очутился в Москве.
Москва не знала ни Гашека-писателя, ни Гашека-легионера. Это была не старая идиллическая Москва, о которой он думал в юности, а город-крепость, под защиту которого, как в давние времена, стекались русские люди. Казалось, вся Россия снялась с насиженных мест и искала здесь правду, хлеб, убежище…
С тощим рюкзаком, в котором лежали полкаравая хлеба, грязное белье и теперь уже никому не нужные заметки о конотопском отступлении, писатель вышел из Брянского вокзала на площадь.
Гашек спросил у милиционера, где находится городской военный комиссариат. Тот подозрительно посмотрел на беженца в мятой легионерской шинели и только после придирчивой проверки документов объяснил дорогу.
Гашек шел тем же путем, которым когда-то двигался в своей коляске Наполеон. Писатель шагал не спеша, читал вывески, разглядывал дома и людей. Какой-то человек в чиновничьей шинели и пенсне, непохожий на дворника, неумело мел тротуар возле недостроенного здания. У булочной выстроилась длинная очередь. Переминаясь с ноги на ногу, люди ожидали хлеба и переговаривались. Гашек понял, что Москва голодает и мало чем отличается от прифронтового города.
На глаза Гашеку попались два храма — один темно-серый, другой — в стиле незатейливого ампира, с надписью по фасаду: «Тихона Чудотворца, что у Арбатских ворот».
Он увидел фигуру на постаменте и подошел ближе. На бронзовой скамье, низко опустив голову, сидел сгорбленный человек, охваченный скорбью. Широкая альмавива небрежно спадала с его плеч. Гашек узнал Гоголя.
