— Да Вы орёте дольше, чем ставится эта закорючка!!! — он меня довёл, и я тоже сорвался на крик. — Совещание я задерживаю⁈ Производственный процесс срываю⁈ А ничего, что вчера из-за отсутствия должного руководства и коммуникации в Лакуне произошёл инцидент, едва не повлёкший за собой жертвы и реакцию Системы⁈ Ничего, что я не имею возможности заняться настоящими делами, пока не закончу дела здесь⁈ Это не саботаж⁈
— Смотрите на него! Деловой выискался! Руководитель, мать ети, высшего звена!!! Тварь ты продажная, Николаев! Предал и родной завод, и родную партию, которая тебе доверие оказала, и родную страну, и власть советскую за барыши, которые тебе не терпится с земель Лакуны заполучить! И ты мне тут инцидентами в нос не тычь! Я, слава Богам, знаю, что почём! И очень жаль, что мы гниль твою раньше не разглядели и не выкорчевали! Потому как вон она разрослась до чего — из всех щелей лезет! Закорючку тебе поставить? Хрен тебе, а не подпись, мерзавец!!! Твоё заявление, может, вообще в особом порядке рассматриваться будет, понял⁈ Пусти!
Наша перепалка не могла остаться незамеченной. На шум из кабинетов повылазили заводские управленцы. Минут через десять я оказался в плотном кольце дружно осуждающих меня чиновников. Все орали, многие потрясали газетой, тыкали пальцем в статью. Я стойко держал оборону, за словом в карман не лез и за цензурой уже особо не следил. Дружок и Кузя были отличным сдерживающим фактором, явно спасшим меня от возможного рукоприкладства. Если б не они, то побить бы, я думаю, не побили, но под белы рученьки взяли бы и вон вывели. А мне дозарезу была нужна эта грёбаная подпись!
Начальник отдела кадров, кстати, улизнуть на совещание тоже не смог, поскольку в окружении оказался вместе со мной. Не исключено, что он уже пожалел о затеянном скандале. Он прекрасно понимал, что вышестоящее начальство на помощь ему не придёт — даже из зала совещаний не выйдет. Высокое начальство, как правило, блюдет репутацию! Бедолага уже давно заткнулся и стоял, потирая вспотевшую шею.
— Что здесь происходит⁈ — услышал я знакомый голос, с лёгкостью перекрывший гвалт.
Юхтин! Что ж, он тоже читал газету.
Решительно пройдя сквозь мгновенно заткнувшуюся толпу, расступившуюся при его появлении, он подошёл ко мне и протянул руку.
— Василий, приветствую! Что случилось?
— Вот, Игнатий Петрович, пришёл увольняться, потому что теперь должен заниматься освоением земель Лакуны. Да, моих земель! И я намерен принести моему государству максимум пользы! Работать, учитывая местные условия, как правильно заметил товарищ Ворон. Работать самоотверженно! Я же коммунист! Но после этой статьи злосчастной слушать меня никто не хочет! Каждый норовит ткнуть и оскорбить. Уволиться по-нормальному — и то не дают! Из кабинета в кабинет гоняют, подпись на заявлении ставить не хотят. А в Лакуне тем временем чёрт знает что происходит! Сложно там. Сложно, страшно и теросы бесятся.
Во время моего монолога никто не проронил ни слова. Юхтин смотрел на меня спокойно и внимательно, и во взгляде его чувствовалась поддержка. Когда я закончил, он повернулся к участникам стихийного митинга.
