Так, диспозиция… диспозиция не в ее пользу, потому что в пользу Царицы. Битва чудовищ завершается. И отнюдь не вничью. На хищника жутко смотреть, памятуя, как он выглядел в начале схватки. Иссеченная, опаленная, прожженная шкура. Множество лезвий вырвано с корнем, из дыр торчит, подрагивает полупрозрачная масса, как электролит из пробитой гвоздем батарейки. Он не столько наносит удары, сколько пытается увернуться, ускользнуть, поднырнуть.
Зато и верный клеврет Царицы претерпел разительные изменения. Он вырос, распух, стал гладким и блестящим. Он будто напитался силами от усохшего противника. Да так, наверное, и было. Он поглощал некрополе хищника, отнимал его мертвящую силу, чтобы вбить того обратно в небытие.
И вдруг Зоя ощутила, как что-то происходит с ее лицом – будто кость раздробилась на несколько кусков, которые сдвинулись – не больно, но ужасно неприятно. Увидеть бы себя со стороны… нет, лучше не надо… Зоя вцепилась пальцами в щеки, пытаясь унять лицетрясение, но еще острее ощутила, что это не бред, а очередная метаморфоза.
Зачем? К чему?
Щелк-щелк-щелк… Рот наполнился чем-то гладким, острым, Зоя поднесла руку и выплюнула на ладонь зубы. Что-то сжалось в груди. Вот оно… еще плевок, еще зубы…
А изменения продолжаются, спускаются к гортани, обхватывают ее стальным обручем, сжимают, стискивают так, что ни единого звука не вырвется из Зои.
Костяной ход расширяется и переходит в очередную пещеру. Нет, не очередную. В самом центре – нечто, похожее на телескоп, хотя что на нем здесь наблюдать? Ни окна, ни раздвижного купола, только опоясывают пещеру непонятные выступы, будто огромные сифоны, готовые извергнуть сюда… нет, конечно же, не воду, а нечто гораздо хуже, черное, тягучее, липкое.
Зоя бредет к телескопу, к которому прикреплена гондола, собранная все из тех же костей, стянутых пересохшей кожей. Ад таксидермиста. Чучело чудовища, вид изнутри. Щелк! И Зоя сплевывает очередной зуб. Сколько их осталось? Какая разница…
Ноги ощущают волны, что прокатываются через равные, кажется, промежутки времени: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… Сердце. Будто бьется чужое сердце. Хотя откуда у этих тварей сердце? Нежить.
Это сделано для гигантов. Тусклый багровый отсвет, заполняющий пещеру, скрадывает размеры, чудовищно искажает. Зоя словно ребенок рядом с огромной машиной, на которую ему не терпится взобраться. А тем временем сифоны начинают исторгать черноту, которая разливается по полу, заполняет проложенные в нем желоба, отчего более отчетливо проступает замысловатая картина, а точнее – мандала. Регулярный хаос линий, попытка в рисунке воспроизвести мироздание.
Зоя хватается за выступ, упирается ногами, карабкается. Туда, вверх, в гондолу, которая уж точно не подойдет ей по размеру. Но оболочке не пристало думать о том, о чем следует думать ее содержимому. Оболочке должно выполнять приказы. Приказано лезть – и она лезет. Приказано остановиться – и она послушно останавливается, осматривая с высоты, как черная жижа полностью скрыла пол, а теперь поднимается вслед за ней.
Гондола, строго говоря, занята.
Ганеши. Еще один Ганеши, но на этот раз не обманчиво скульптурно целый, а вполне когда-то бывший живым, пока нечто не вылезло из него, разворотив грудную клетку. Торчат кости, окружая глубокую дыру, и Зоя понимает – вот ее участь и вот ее место. Здесь и сейчас все завершится. Придет к долгожданному финалу. Родильное кресло, непонятно для чего приспособленное под телескопом. Зоя щерится беззубым ртом. Тогда очевидно, зачем ее лишили зубов, – дабы не прикусила язык от боли и не отдала концы раньше времени.
Ну, что ж, пора. Зоя перебирается внутрь гондолы, устраивается в грудной дыре Ганеши, будто это она появилась оттуда в незапамятные времена. Гондола дрогнула, телескоп сдвинулся так, чтобы мутный окуляр находился над лицом Зои. Далеко, рукой не дотянуться. Но это исправимо – окуляр приближается к ней. Ничего не понятно. Молочная бледность. Ага, сдвигается вниз, к груди, к животу. Останавливается. Все правильно – центр управления там. А что делать ей? Прощаться с жизнью? Она уже так от нее отвыкла, что и прощания ни к чему.
Черная жижа перетекает через бортики гондолы, вязкими струйками сбегает к мумии Ганеши, поднимается выше, приближается к Зое. Но ей все равно. Она обездвижена. Она наблюдает, как по массивной трубе забегали крохотные огни, а из раструба в потолок ударили лучи света. И вот там прорисовалось округлое, медленно вращающееся, голубое, знакомое. Земля! Голограмма? Или действительное изображение? Какое четкое и точное! Такой она видна с вершины Башни Цандера.
Зоя смотрит на Землю. Сейчас зарыдает. Если бы она могла рыдать. Разве что в глубине пока еще человеческой души.
Но что это?
Земля удаляется, уступая место Марсу, а рядом с ним – Фобосу. Спутник все ближе, ближе, пока не становится виден каждый камень.
