Любая попытка сопротивления вызывала чудовищную боль. Шаг вправо, шаг влево от оси движения – и словно огненный хлыст рассекал тело пополам. Зоя переламывалась, прижимала руки к животу, широко разевала рот, совершенно забывая, что дышать ей теперь необязательно. Она мертва. Так откуда же такая боль? Почему боль пережила тело? Или таково свойство любой боли? Не только телесной? Может, это болит ее совесть, а вовсе не тело? И разум всего лишь тщится подыскать подходящую аналогию.
Неужели в чем-то правы мракобесы-церковники в своих байках о посмертных муках? Что ж, на ад похоже. Как она раньше не замечала? Все эти коридоры, переходы, спуски и подъемы, по которым ее гонит нестерпимая мука, сложены из высохших трупов – приглядись, и увидишь проступающие кости, сочленения, черепа – огромные, деформированные, будто оказалась на кладбище допотопных чудовищ, словно все эти ходы проложены в полостях окаменевших останков динозавров, какими на Земле переполнена Гоби.
И Зоя вспомнила тренировочные полеты над монгольской пустыней, где они отрабатывали тактику гиперзвукового взаимодействия, где над тобой распахнуто огромное голубое небо, а там, вдалеке, на земле, идут бесконечные поля лууны яс – костей драконов, огромные обнажения останков доисторических животных, когда-то населявших эту местность. Истребитель с невероятной скоростью ввинчивается в синеву, а глубоко внизу – кладбище возрастом в сотни миллионов лет и площадью в десятки тысяч квадратных километров.
Здесь останки посвежее будут, приходит в голову мысль. Если и она не выдержит, упадет и больше не сможет подняться, то через сотню лет ее высохший труп ничем не отличить от окружающей коричневой костяницы. Но, словно услышав ее мысль, боль вновь перехлестывает Зою, возбуждая если не желание и дальше длить собственное существование, то хотя бы сделать так, чтобы муки не были столь невыносимы.
И это притом что ей приходится тащить этот проклятый тессеракт. Вернее сказать, не ей, а тому, кто на ней.
Вот за чем они вернулись на Фобос.
За тессерактом.
Не потому ли она утаила его открытие от всех на «Красном космосе»? И попросила Паганеля не рассказывать никому об обнаруженном странном объекте… Неужели она уже тогда знала, что за ним придется вернуться, потому что тессеракт очень ценен для Царицы и ее будущего потомства?!
Жесткие черные лапы с пучками лезвий торчат из пустолазного костюма. Со стороны, наверное, выглядит жутко. Как человек, у которого отросли паучьи конечности, будто человеческих ему мало. Лапы держат тессеракт. Держат с такой осторожностью и тщательностью, что он остается неподвижным даже тогда, когда Зоя спотыкается, падает, поднимается, проходит по ребристым коридорам, спускается по пандусам и по пандусам же поднимается. Иногда лапы устают, по крайней мере Зоя так думает, иначе зачем им перехватывать друг у друга тессеракт, а затем с отвратительным скрипом себя же почесывать?
– Всем, кто меня слышит, – шепчет Зоя в микрофон, – всем, кто меня слышит…
Бессмысленное занятие. В ответ эфир доносит лишь треск помех, но она продолжает говорить, даже не столько для тех, кто мог бы ее услышать, сколько для самой себя, той ее части, которая еще ощущает себя человеком, а следовательно – частью человечества, частью экипажа, той частичкой, которой под силу порождать поле коммунизма в этом царстве безраздельного господства смерти.
Надежда. Крошечная надежда. Искорка. Из которой может вспыхнуть пламя.
– Этот уровень мне не знаком… скорее всего, он был запечатан от нас… куда и зачем мы направляемся – пока неизвестно. Я… мы… они извлекли тессеракт. С ним что-то происходит. Он становится активным… свет… он светится…
Зоя поднимает голову, пытаясь внимательнее разглядеть возникшее свечение, но это плохо удается сделать через колпак. Но тут паучьи лапы вытягиваются и опускают тессеракт прямо перед ней. Ослепительная вспышка, будто кто-то на мгновение приоткрыл дверь в ярко освещенную комнату.
– Опять ты, – безнадежно говорит Зоя, и это действительно он – такой же огромный, как Паганель, ощетинившийся лезвиями, перебирающий головными щупальцами. Преследователь. Хищник. – Откуда ты взялся…
Впрочем, она знает ответ. Из нее. Она так и не смогла растворить его в себе. То ли у Царицы, что созревала в ней, не хватило сил нейтрализовать хищника, то ли Зоя неосознанно воспротивилась этому, дабы хищник все же завершил охоту и растерзал чудовищ.
Огонь тессеракта позади него не дает подробно рассмотреть движения хищника, хочется прищуриться, сморгнуть, но свет проникает под веки, щекочет. Прыжок, взмах, и одна из паучьих лап, что торчит из Зои, отлетает в сторону, судорожно сжимается и разжимается, как оторванная лапа паука-сенокосца.
