Что-то он долго ее жрет… секунды тянутся за секундами, а тварь ее жрет и жрет… Смакует? Не может распробовать человеческую плоть? В ней-то этой плоти – раз и обчелся.
По фиолетовому небу ползли желтоватые полосы. Словно помехи по экрану телевизора.
Локоть. Где локоть? Вот он. Подтянуть одну руку. Ослепнуть от приступа адской боли. Или это марсианская ночь? Нет… глаза проглядывают мельтешение серых мух и белых червей, которые расползаются в стороны, открывая вид на небо. Небо, откуда она упала и куда ей больше не подняться. Никогда.
Жуткое слово – никогда.
А вот и второй локоть. И его в такую же позицию.
Рычаги.
Как говорила мама? Когда она, забывшись, ставила локти на стол? «Убери рычаги, еще не учительница». Почему именно учителям разрешено ставить локти на стол, мама не рассказывала… мама… мамочка…
Вот так. Приподнимаюсь. А ты как думал? Сожрать меня всю? Нет уж. Не дам. Что это? Что это?! Такое надутое… багрово-синее… с пупком… огромное, как у беременных тройней… ха-ха, разве она видела беременных тройней? Нет. Но их животы выглядят именно так.
Зоя смотрит на заслоняющий все живот. Будто солнце встает над горизонтом. И не здесь, на Марсе, а там – на Земле. А из-за встающего солнца вдруг возникает тень, и Зоя еле сдерживается, чтобы не опрокинуться вновь на спину, только бы отодвинуться от этой безглазой башки с раззявленной пастью, из которой свисают какие-то окровавленные куски.
Ну нет, тварь. Чужая тварь. Я имею право смотреть на то, что ты делаешь со мной. Я не из тех, кто зажмуривает глаза, когда ему зашивают на руке пустяковую рану. Я и на операционном столе готова смотреть, как мне вырезают аппендицит. Это пока мое тело. Ты поняла, тварь? Мое!
Прочь! Изыди!
Живот сотрясается. В него бьют изнутри. Как оно будет рождаться? А, мама чудовища? Как ты желаешь дать жизнь Царице Фаэтона? Так же как Багряк дал жизнь клеврету, что приложился вытянутой безглазой башкой к ее выпирающему животу?
И Зоя смотрит, как вспученный живот взрывается. В полном смысле этого ужасного слова. Разлетается ошметками. Брызжет в стороны. Раскрывается чудовищным кровавым цветком, изнутри которого появляется нечто скукоженное, черное, сложенное, стиснутое, как плотно упакованная игрушка, которая сейчас, когда с нее срезали подарочные ленточки, начнет расправляться, раздуваться, наполняться.
Клеврет подхватывает это членистыми лапами, осторожно, почти нежно. Счищает слизь и кровь, а это тянется к нему недоразвитыми лапками, разевает неожиданно крохотную пасть, и новоявленная нянька все понимает, подносит новорожденную к жвалам и отрыгивает ей полупереваренную пищу, будто птица, выкармливающая птенца.
Из плоти человеческой рождена, плоть человеческую вкусившая.
Как там говорили мракобесы-церковники?
Бог-отец и Бог-сын?
Вкушайте плоть мою, пейте кровь мою?
Евангелие от Зои?
Лгут церковники, все лгут. Когда тебя пожирают, это не передает ни капли, ни грана тебя самого тому, кто вкушает плоть твою.
Каннибализм. Вот что такое ваша религия.
Странное безразличие.
Она есть, ее – есть, и ее нет.
Боль есть. И ее тоже нет.
Ничего нет, кроме фиолетового неба, по которому катится, кувыркаясь нелепо, крохотный камешек Деймос, а вслед за ним тянется, сгущается, напитывается песком, взметаемым приливной силой, очередная буря. Которая скроет все, что осталось от Зои. Погребет первого космиста, упавшего на Марс. И давшего жизнь чудовищу, которое отберет Марс у человечества.
Клеврет топорщится. Новорожденное чудище ползет по нему, медленно перебирая рудиментарными лапками, а клеврет изменяется. Переживает очередной метаморфоз.
Превращается в то, чем он и был всегда, – всего лишь скакуном для наездника. Царица устраивается на его загривке. Лапки входят в отверстия в его слепой башке, спинные щитки плотно смыкаются, удерживая Царицу словно в седле. Она еще переваривает полупереваренное, зеленая жижа капает на клеврета из ее пасти. Вместе они кошмарнее, чем по отдельности. Воплощенный идеал кошмарности.
Клеврет ходит кругами, наклонив безглазую, черно-полированную башку к разбросанным обломкам модуля. Ищет. Вынюхивает. Роется. И находит.
Тессеракт.
Вытягивает его из песка и ловко погружает позади себя, перебирает лапками, принайтовывая ношу черной нитью, что вытягивается из оконечности брюшка.
Вот и все.
Пришел час прощания. Живые живут дальше. А у мертвых собственные пути. Длинные и извилистые.
Симбиот пододвигается к Зое, склоняется к ней. Неужели чудовища настолько милосердны, что на прощание все же даруют ей смерть?
Оторвет голову, как поступают самки богомола со своими самцами?
Почему бы и нет? У выпотрошенной куклы оторвут фарфоровую голову. Так мальчишки-хулиганы отнимают у девчонок их игрушечных детей. Из злобного баловства.
Однако милосердие им все же неведомо.
