Но самая бурная и безудержная фантазия проигрывает перед тем, чем действительно оказался Марс. Огромная машина возрождения цивилизации, погубившей саму себя. Построенная, отлаженная, взведенная, но так и не запущенная. Часовой механизм, дожидавшийся часа, когда чье-то неосторожное движение запустит последний отсчет.
И вот он щелкает: раз-два, раз-два, раз-два. И лишь глухой не расслышит столь грозного предвестника.
Раз-два, раз-два, раз-два.
– Мы спустились, – сказал Антипин. – Понимаешь? Мы спустились. Перед нами – море. Песчаное море. И волны. Никогда такого не видел – чтобы по песку прокатывались волны. Странное явление.
Ефрем Иванович все еще держал Зою на руках. Как Эрг Ноор Низу Крит. Показывал ей безбрежное пыльное море, по которому ходили песчаные волны. Будто что-то скрывается под песком. Огромные черви. Огромные стеклянные черви, одна из туш которых торчит неподалеку.
Кольчатое тело наполовину выступает из песка. Выпирает стеклянной громадиной. Как купол города, какой представляли себе энтузиасты освоения Марса. Багровые отсветы не позволяли рассмотреть, что внутри. Поднимался ветер и нес клочки пыли.
– Скоро буря, – сказал Антипин. – Нам лучше укрыться в палатке.
Он укладывает ее на плоский камень, выступающий из песка («Жертвенник», – отчего-то мелькает у Зои странная мысль), а сам, словно фокусник, извлекает из распахнутой дверцы на груди… нет, не сердце, конечно же… всего лишь туго свернутый свиток походной палатки. Еще одно чудо советских изобретателей. Хлопок пиропатрона, надувается купол, способный вместить нескольких человек, и не только вместить, но и защитить от бури.
Пока палатка надувалась, Антипин рассматривал выступающее среди пыльных волн тело стеклянного червя.
– Транспортная система, – догадался Ефрем Иванович. – Понимаешь? Транспортная система!
Зоя не понимала. Ей все безразлично. Ей все равно.
– Несколько уровней, – продолжал Антипин. – С десяток уровней. У каждого – своя магистраль… интересно, каков принцип движения тех колес? То, что они – транспорт, и ежу понятно. В центре – гондола, там же пульт… и седалище… да, седалище… Интересно… на какую глубину они уходят? Масштаб, судя по всему, циклопический… Башня Цандера по сравнению с этим – сущий пустяк…
Он продолжал бормотать, говорить сам с собой. Он покорен увиденным.
– Что же должна представлять собой узловая станция? Страшно представить… сотни… сотни уровней. Какую численность населения все это должно обслуживать? Можно попытаться прикинуть… или нельзя? Хотя бы по человеческим масштабам… десяток миллиардов? Нижний предел… чудовищно… иные принципы размножения… неужели Казанский прав? Негуманоидные насекомообразные… яйца… личинки… царица… Муравейник! Или улей! Огромный улей размером с планету. Пчелы или осы? Тогда – осиное гнездо… которое, не дай бог, разворошить…
Антипин размышлял вслух. Делал умозаключения. По капле восстанавливал не только море, но и рыб, его населяющих.
Голос Антипина раздваивался. Зоя слышала то его глубокий бас с легким намеком на заикание – так порой, слегка нараспев, говорят те, кому логопед помог исправить дефект, то в голосе вдруг прорезалось металлическое лязганье, шипение динамиков, и тогда ей казалось, будто это не Ефрем Иванович, а лунный робот Паганель собственной персоной, огромный, железный и нелепо выглядящий даже здесь, на Марсе, а не только в коридорах «Красного космоса».
Может, и нет рядом никакого Антипина? Он – бред, порождение сумеречного сознания. Предсмертное облегчение предсмертных мук. Или – посмертных? Что может доказать, что она жива? Она мыслит. Мыслю – значит, существую. Офицер французской армии Рене Декарт дошел до этой максимы, ночуя в печи сгоревшего деревенского дома. Член экипажа космического корабля «Красный космос» Зоя Громовая повторила это философское открытие здесь, на Марсе, выпотрошенная чудовищным последом древней фаэтонской цивилизации.
– Зоя, держись, – сказал офицер французской армии Рене Декарт, точнее – академик, профессор, писатель, мыслитель Ефрем Иванович Антипин, а еще точнее – лунный робот, заблудившийся по дороге в Луноград и попавший на борт «Красного космоса». – Помощь идет. Я постоянно подаю сигналы о помощи и наши координаты. «Красный космос» обязательно пришлет помощь.
Они так ее успокаивают. Хотя не хуже ее знают, что на корабле не осталось капсул. Остался только марсианский поезд, но его подготовить к посадке быстро не получится. Самая экстренная готовность – сутки. Сутки, которых у Зои нет. Она и так подзадержалась в мертвом теле. То, что из нее вылупилось, в подарок оставило ей поразительную живучесть. Бесконечную агонию, которой все равно наступит конец.
Или это не Царица? Может, это сам Марс? Таково его свойство – быть обителью мертвых душ и мертвых тел? Не материалистично? Противоречит фактам физики и астрономии? Мало ли что противоречит фактам! Она, Зоя, одно огромное противоречие фактам.
– Ефрем Иванович, Паганель, пожалуйста, спасите меня! Спасите! Иначе я ничего не смогу сделать! Не смогу исправить! Не смогу искупить! Зачем тогда все?!
