По требованию Варшавянского все участники исследовательских партий проходили через карантинный блок, для чего был приспособлен Диагност-2, теперь черной трубой мрачно взиравший на Зою и Багряка, упрямо помигивая красным огоньком. Георгий Николаевич несколько раз ударил кулаком по запертому люку, но ничего не произошло – Диагност-2 категорически отказывался пускать их внутрь.
– Что у вас случилось? – спросил стоявший на вахте Гор. – Опять целого инопланетянина тайком притащили?
– Чертова аппаратура барахлит, – мрачно ответил Георгий Николаевич. – У нас даже насморка нет.
– Расскажи это заболевшим «синим бешенством», – философски заметил Гор.
– Тьфу на тебя, – сказал Багряк.
– У нас нет никаких биологических материалов, Аркадий Владимирович, – добавила Зоя. – Правда, мы кое-что нашли, но пробы не брали, оставили это Роману Михайловичу и Игорю Рассоховатовичу.
– Вот Варшавянского вам и придется дожидаться, – сказал Гор. – У меня нет ключа к отмене процедуры карантина.
Учитывая, что Варшавянскому предстояло сутки провести на Фобосе, то ровно такое же время Зоя и Багряк должны были оставаться в тесной кессонной камере, да еще полностью облаченные в пустолазные костюмы, не имея возможности даже сесть, разве что на поелы, и то только по очереди.
– Выпустите нас отсюда! – неожиданно проорал Багряк и принялся стучать кулаками в люк. – Зоя, давай кричи!
Лицо Багряка, перекошенное ужасом, испугало и Зою:
– Георгий Николаевич… Георгий Николаевич… вы… вы зачем? Надо успокоиться…
– Этот чертов врач… этот чертов Диагност… – не говорил, а шипел Багряк.
– Что у вас происходит? – озабоченно спросил Гор.
– С Георгием Николаевичем пло… не очень хорошо, – поправилась Зоя. Она держала Багряка за талию, но он стучался затылком по обшивке камеры. – Кажется, приступ клаустрофобии… Аркадий Владимирович, миленький, может, все же как-то можно нас выпустить?
– Вот ведь… сейчас, попробую связаться с Варшавянским, – сказал Аркадий Владимирович.
– Я могу помочь, – раздался отливающий металлом голос. – Это Паганель. Я могу выйти в открытый космос и разобрать питающую панель Диагноста. Он отключится, и шлюз разблокируется.
– Паганель, помоги нам! – крикнула Зоя. Она уже не могла удерживать Багряка, и он сползал вниз на поелы, кажется потеряв сознание. – Георгию Николаевичу совсем плохо. Он без сознания… Мы ведь целые сутки на ногах…
– Паганель, разрешаю выйти из корабля и демонтировать запитку Диагноста, – строгим официальным голосом сказал Гор. – Громовая, Багряк, потерпите, мы вас высвободим.
Зоя с облегчением вздохнула, но тут Багряк протянул руку и сдавил ей шею так, что она не могла издать ни звука. Он выпрямился, второй рукой зашарил по поясу своего пустолазного костюма.
– Отлично разыграно, – сказал он тихо, почти одними губами. – Вот тебе за это пирожок.
И Зоя увидела нечто крохотное с дергающимся червячком-отростком, зажатое между большим и указательным пальцами Багряка. Она даже не сразу поняла, что это такое.
– Открой рот, – так же тихо попросил Багряк. – Ну же…
Зоя дернулась, попыталась освободиться, но в тесноте кессона ни отступить, ни уклониться от неумолимо приближающегося зерна. Она крепче сжала зубы, губы. Пальцы Багряка на шее стиснулись сильнее. Словно стальной ошейник, который становился все туже и туже.
Багряк склонил голову набок и с интересом смотрел на Зою. Ей не хватало воздуха, в глазах темнело. Она из последних сил заставляла себя не открывать рта, чтобы только эта отвратная штука не попала внутрь. Он хочет, чтобы она ее проглотила?! Зачем?! Он сошел с ума?!
Наверное, на какое-то мгновение она потеряла сознание. Стальной ошейник исчез. Воздух вновь проходил в легкие. И еще нечто проскользнуло по гортани – твердое и немного зудящее.
– Вот и умница, – сказал Багряк. – Добро пожаловать в сверхчеловеки.
Щелкнул замок, и кремальера люка сдвинулась.
– Диагност обесточен, – доложил Паганель.
– Нет, нет, нет, – шептала Зоя, пытаясь ухватить за складку пустолазного костюма Багряка, но тот переступил через комингс и уже шагал по коридору «Красного космоса».
Чудовищные человеческие потери в Великой Отечественной войне значительно изменили отношение советского общества к семейным вопросам. Если до войны мать-одиночка, забеременевшая вне брака девчонка и вообще внебрачные отношения вызывали общественное неодобрение, порой приводившее к вызову провинившихся на комсомольскую, партийную или профсоюзную, в зависимости от принадлежности, проработку, то в послевоенные годы, да что там годы! – десятилетия данный вопрос вообще исчез из поля морально осуждающего общественного зрения.
Катастрофическое сокращение мужского населения заставляло общество консервативных семейных устоев приспосабливаться, иначе ему грозило вымирание.
