– Будем как этот… со «Шрама» в холодильнике сидеть, – сказал Георгий Николаевич. И поежился. Представил, как берут его под белы рученьки и запихивают в изолятор, наскоро переделанный из какого-нибудь кормового отсека, в котором зипы штабелями. И поди докажи, что у тебя не «синее бешенство» или не какая-нибудь «марсианская лихорадка», к которой не то что лекарства, а даже диагностики не придумано. Изолировать – это в лучшем случае. А если вообще решат в открытый космос выбросить? Вот он бы, Багряк Георгий Николаевич, окажись на месте командира корабля, выбросил не задумываясь. Ни жалости, ни угрызений совести не испытав. – Хотя вам вдвоем там весело будет. Ты же с ним вась-вась, даже на прогулки по кораблю выводишь… покойничка…
Слаб человек и мелок перед космосом. Ни телом, ни духом не вышел, чтобы завоевать его ледяные бездны. Самое большее, на что способен, – около Земли летать, по Луне топать, да и то с осторожностью. Для космоса нужны такие, как он, Георгий Николаевич, – сверхлюди со сверхспособностями и сверхволей. Которым инфекции нипочем, равно как сомнения и жалость. Нет в космосе такого понятия, как совесть. Только закон всемирного тяготения, а в нем никаких поправочных коэффициентов на доброту, сострадание и энтузиазм не предусмотрено.
Сверхлюди наследуют у сверхлюдей. И то, что Фобос находится в руках этих слабаков, – временное недоразумение, Георгий Николаевич хорошо это видел. Фобос выбрал его. Мертвая цивилизация назначила его своим душеприказчиком. И все, что хранится на Фобосе, таится, дожидаясь своего часа, принадлежит ему по праву. По праву бога.
Багряк оценивающе посмотрел на Зою. Девушка лежала с закрытыми глазами и слегка подрагивала. Он вновь сел в кресло, потер подбородок. Вот оно – его слабое звено. Черт дернул связаться с этими… проходимцами. Вредительство, диверсии, экспедиция должна стать максимально неудачной, провальной, с многочисленными жертвами… О чем там еще толковал тот липовый корреспондент? Даже вспоминать смешно. Игры букашек с таракашками. Отсюда, с марсианского Олимпа, все эти игрища противоборствующих разумов и систем – мышиная возня под полом сверхцивилизации, единственным представителем которой стал он, Багряк Георгий Николаевич.
Багряк?
Георгий?
Николаевич?
Это ли не смешно звучит? Нелепые клички, которыми вынуждена себя идентифицировать неразличимая серая человеческая масса. То ли дело – Зевс! Посейдон! Марс! Мощь. Вот она где – даже в древних именах ее поболее, чем в его собственном имени. Древние знали толк в божествах. Тогда они еще не забыли, что созданы божествами как рабочая скотинка, и как рабочая скотинка получили из рук создателей все готовенькое – металлургию, земледелие, ткачество и животноводство. Да! Все, все! Разве жалкий человеческий умишко способен на что-то иное, кроме как крушить друг другу головы камнями, вместо того чтобы складывать из этих камней пирамиды?
Чтобы осознать всю глубину деградации людей, достаточно взглянуть на экипаж «Красного космоса», казалось бы собравшего лучших из лучших представителей человечества для выполнения великой миссии полета к своим создателям. Один только карлик чего стоит. Представитель человечества… какого? Лилипутского? Бабу в экипаж включили! Вот уж воистину смех, и только. Хорошо хоть одной обошлись, которой он… собственными руками… Волосы на себе рвать от такой необдуманности! Или… Вот ведь она – вся перед ним. Почему бы и не… В конце концов, кто разберет этих истеричек – решила, что подцепила «синее бешенство» и не захотела мучиться, не захотела, чтобы кости как резиновыми стали – хоть в узлы конечности завязывай, не захотела, чтобы лицо распухло и посинело, став неотличимым от других заболевших… Да мало ли…
Зоя вдруг поняла, что ей гораздо лучше. Словно кто-то сдвинул переключатель, и турбуленция в реактивном потоке, от которого истребитель сотрясался, прекратилась, и наступил долгожданный момент перехода на гиперзвук. Момент, когда вдруг ощущаешь себя словно погруженным в вязкое стекло – ни звука, ни вибрации, ни страха. Тишина и покой. Покой и тишина.
Так и сейчас. Тишина и покой.
В кресле сидел человек, свесив голову на грудь. Что-то в нем насторожило Зою, что-то в нем было вопиюще неправильным, но она никак не могла сообразить – что именно. Она легко оттолкнулась от койки и взмыла под потолок. Невесомость? Когда? Откуда? Почему?
Нет. Непохоже. Все оставалось на своих местах. Только Зоя парила там, раскинув руки и ноги, всматриваясь в странного человека.
И вдруг ее будто ударило.
Прозрачный!
Человек – прозрачный.
Не так, чтобы насквозь, не как графин, что стоит рядом с ним, но Зоя легко могла рассмотреть сквозь тело полосатую обивку кресла. И его внутренности. И что-то еще – черное, подрагивающее, неприятное.
Она сделала взмах и опустилась на пол. Удивительное ощущение свободы. Даже невесомость с ним не сравнится. В невесомости человек неуклюж еще больше, чем в поле тяготения. А тут достаточно лишь подумать о следующем движении, и ты словно перетекаешь, струишься, будто соткана из дыма.
