Еще один обжигающий укол.
Последний. Потому что Зоя на расстоянии хлопка по плечу. Она даже протягивает руку, но оранжевые слизни опережают. Они вбуравливаются с легким едким дымком в тело Багряка. С мерзким хлюпаньем.
– Ты даже не знаешь, с чем имеешь дело, старый дурак, – говорит Зоя.
Багряк разевает рот. Ни единого звука. Белая пена исторгается, течет по подбородку, капает на пол.
Тюлюлюхум аахум.
Зоя сжимает пальцами его дрожащий перепачканный подбородок. Склоняется.
И шепчет:
– Не делай так больше. Это – на всех. Понимаешь? На всех. – Зоя оттолкнулась от Багряка, множество нитей, которыми они соединены, натянулись, напряглись, но Зоя продолжает отступать, шаг, еще шаг.
Когда люк энергодвижительного модуля закрылся за ее спиной, Зоя привалилась плечом к ящику с аварийным комплектом защитного костюма. Она словно провела тяжелый воздушный бой с превосходящими силами противника. На гиперзвуке. С предельными ускорениями. Когда каждый маневр как удар молотом по телу.
Но.
В теле – неизъяснимая полнота. Будто его выжали, выкрутили, освободили от всего лишнего, а затем аккуратно расправили все складки, заломы и наполнили чем-то новым, пузырящимся, к которому оно еще не привыкло, но готово в ответ отозваться взрывом новых сил.
– У тебя на щеке глаза, – услышала Зоя.
– У меня глаза по всему телу, – сказала она и посмотрела на Армстронга. – Зачем ты здесь?
– Позволь помочь, – заг-астронавт подхватил Зою под руку. – В лазарет?
– Домой… в каюту, – ей казалось, что она не сможет сделать и шага. Но легкость в теле нарастала. Словно на корабле отключили гравитацию, и лишь магнитные крепления удерживают ее от того, чтобы взлететь. – И ты тоже?
Тюлюлюхум аахум.
Бледная щека с трупным пятном и неровно заштопанным швом дернулась.
– Прекрати, – попросил Армстронг.
– Я это не контролирую, – сказала Зоя. – Я – это не я. Понимаешь? И скоро все станут не теми, кто они есть, – пальцы нащупали спрятанный в кармане мешочек, погладили его.
– Понимаю, – сказал Армстронг. Его походка осталась той же – медленной, тяжелой, с перевалкой с одной ноги на другую. Так могли бы ходить неваляшки. – И что ты об этом чувствуешь?
– Ни-че-го, – ответила Зоя. – Но я об этом думаю. Я не могу помешать. Это сильнее меня. Я могу только смотреть и думать. И – упрямиться.
– Ты можешь все рассказать командиру. – Армстронг отпустил Зою и налег на очередную кремальеру. Наконец-то жилой модуль.
– Могу, – сказала Зоя. – Но не могу. Хочу. Но не хочу. Меня разорвало на столько частей, что мне уже никогда не собраться. Я не хочу превращать всех в чудовищ. И я хочу превратить всех в чудовищ, потому что одиночество страшнее предательства. Быть чудовищем среди чудовищ – не так страшно.
– Я понимаю, – сказал заг-астронавт. – Вот и пришли.
Армстронг довел ее до кровати, уложил. Уселся в кресло. Огромный. Распухший. Как выловленный из реки утопленник. Зоя шевельнулась и только тогда поняла, что ее крепко привязали к койке. Затянули все ремни, как перед переходом в режим свободного полета.
Пальцы ощупали пустой карман. Зоя дернулась, но ремни крепко держали.
– Они у меня, – Армстронг показал мешочек. – Успокойся.
– Каждому по зернышку, цып-цып-цып, – хихикнула Зоя.
– Зачем? Ты понимаешь – зачем тебя заставляют это делать?
– Разве это важно? – удивилась Зоя. – Меня заставляют, я выполняю. А если я упрямлюсь, меня ломают. Меня ломали столько раз, что и не соберешь. Не склеишь. Я – идеальный субъект влияния. Приказ – исполнение. Ты должен это понимать, мертвец.
Армстронг развязал неловкими пальцами мешочек, сделал движение ладонью, распределяя зерна по поверхности столика.
– Их тут пять, – сказал заг-астронавт. – Удивительная точность. По одному на каждого из оставшихся.
– Ошибочка, – ответила Зоя. Она повернула голову и смотрела на Армстронга. Тот задумчиво передвигал зерна, будто выкладывал из них узор. – Пожадничал на одного. Обсчитался.
– Не думаю, – сказал Армстронг. – Если это действует на покойников, то почему бы и нет? Он взял столько, сколько ему приказали взять.
Заг-астронавт зажал зерно между пальцами, посмотрел на просвет:
– Очень тонкая структура. Сложнейший механизм, – и резким движением закинул себе в рот.
Зоя рванулась, ремни затрещали:
– Не смей!
– Ты помогла мне, я помогу тебе, – сказал заг-астронавт, взял другое зернышко. Взгляд на просвет и ловкое движение. Чересчур ловкое для мертвеца.
– Прекрати! Нет! Не вздумай! – Зоя червяком извивалась в койке. Ремни трещали громче. Койка вибрировала.
Ледяная рука легла на шею, придавила. Запах мертвечины забивал ноздри:
– Я сожрал лучшего друга, чудовище, – темные точки выпученных глаз буравили оранжевые буркала. – Если придется, я сожру и тебя, поэтому лежи спокойно, – и он ссыпал в рот остатки зерен. Сглотнул.
– Нет… нет… нет… – Зоя извивалась. А затем боль прорезала ее от яремной впадины до пупка. Словно кто-то изнутри вспарывал тело тупым зазубренным ножом. Словно этот кто-то вырос в ней, наполнил ее, и вот теперь рвался наружу из уже ненужной оболочки.
