Чудовище, которое крепко стискивало ее локоть, не давая сделать ни единого шага в сторону. Ни убежать. Ни скрыться. И чудовище все про нее знает. Про глаза. Про предательство. Про обман. Чудовище знает про нее все. Все.
И Зоя ничего не может сделать. Она полностью в его власти.
Но у нее кое-что припасено. То, что силится рассмотреть врага сквозь плотную ткань рабочего комбинезона. То, что и распознало в добрейшем Романе Михайловиче жуткое чудовище. То, что поможет Зое освободиться.
Нужно только…
Нужно только уступить. Перестать сдерживаться. Прекратить контролировать. Отдать собственное тело тому, кто сильнее.
И тогда.
Тогда чудовищу не поздоровится.
И словно почувствовав исходящую от Зои опасность, чудовище разжало клешню, отворило перед ней дверь:
– Бу-бу-бу…
Зоя впилась пальцами в щеку, сдавила, ощущая раскаленную горошину нового глаза, стиснула ее так, что лепестки кожи разошлись, освобождая око, а внутри натянулось множество тончайших нитей, соединяющих оранжевые буркала друг с другом, и, не дозволяя себе ни единой мысли, она подцепила ногтями новорожденный глаз и рванула его, выдирая вместе с мясом, кровью, нитями, которые тянутся за ним, лопаются, порождая вспышки столь невыносимой боли, что Зоя падает, падает, падает в разверстую перед ней бездну.
– Зоя… Зоя… Зоя… – кто-то зовет. Очень и очень далекий.
Она здесь. Сидит и смотрит, как на ладони дергается окровавленный оранжевый глаз. Больше похожий на отвратительного головастика, с еще рудиментарными крохотными лапками и пучком белесых волокон, торчащих из хвоста.
Агонизирует. Корчится.
И ей настолько больно, что ничуть не больно.
– Откройте рот, Зоя. – Варшавянский позвякивает блестящим и железным. – Та-а-а-к, замечательно… та-а-а-к… прекрасно…
Ее щека оторвана напрочь. Она не видит, но чувствует. Там – зияющая рана. Лохмотья кожи. Анестезия боли. А вырванный головастик все еще трепещется в ладони.
Сжать. Крепче. Еще крепче. Чтобы он лопнул. Как гнойник. Как огромный перезревший гнойник.
– А сейчас будет немного больно, – предупреждает добрейший Роман Михайлович. – Потерпите… потерпите…
Лопается. Крошечный взрыв. Обжигающий. Испепеляющий. Прожигающий насквозь ладонь.
– Прекрасно, – подтверждает добрейший Варшавянский. – Все гораздо лучше, чем я думал.
Зоя подносит ладонь к глазам, но ее уже ничего не может испугать.
Густая пузырящаяся жижа. Сквозь которую видны мускулы, кости, сухожилия. Проедает ладонь насквозь и тяжелыми каплями падает на подлокотник стоматологического кресла.
Дымок. Шипение.
– Можете сплюнуть, – говорит Роман Михайлович, и Зоя перегибается через изъязвленный кислотой подлокотник. Не потому, что хочет сплюнуть. Она смотрит на поелы, на сквозную дыру и пытается сообразить, что находится на нижнем ярусе.
– Вот, – Роман Михайлович протянул Зое бутылочку с бумажной наклейкой с неразборчивой надписью от руки, – полоскать утром и вечером. А так – ничего страшного, в полете бывает и не такое, – он извлек из кармана неизменную носогрейку. – Вот, помнится, в шестьдесят четвертом летели мы…
– Спасибо, Роман Михайлович, – онемевший от анестезии язык еле ворочался. – Я пойду, – она сделала шаг, второй. К удивлению, ее даже не качало.
– Обязательно полоскать, обязательно, – сказал Варшавянский. – И при малейшем приступе боли – ко мне, а то я вас знаю, космических волков…
Зоя потянула кремальеру и перешагнула в энергодвижительный модуль. Осмотрелась. Багряка нет. Не хорошо и не плохо. Безразлично. Хотя для Багряка, может быть, и хорошо.
Где же они? То, что они здесь, чувствовалось.
И слышалось.
Тюлюлюхум аахум.
Шепот на грани слышимости.
Тюлюлюхум аахум.
Откуда-то снизу. Из-под поел.
Несколько шагов туда. Несколько шагов сюда. Зоя присела, взялась за дырчатую панель и дернула. Мешочек аккуратно лежал в квадратной выемке.
Тюлюлюхум аахум.
– Нет… не смей, – Зоя оглянулась на говорившего. – Не надо… не смей… приказываю… – Багряк хрипел, словно что-то все сильнее стискивало ему горло. – Прошу… умоляю…
Зоя, не отрывая от него взгляда, нащупала мешочек, взяла его и встала с колен. Другой рукой провела по магнитным защелкам комбинезона, от горла до пояса, выпростала руки. Оранжевые глаза облегченно задвигались в залитых гноем отверстиях. Промаргивались. Проглядывались.
Тюлюлюхум аахум.
– Нельзя жадничать, – сказала Зоя.
Она шагнула к нему. Багряк покачнулся, попятился. Поднял зажатый в руке сварочный лазер.
Зоя подкинула на ладони мешочек, словно кошель с золотыми. Тихое шуршание в нем стало громче.
– Ты не знаешь, на что замахнулся, – сказала Зоя. – Старый, глупый дурак…
Вспышка. Еще одна. И еще.
Жжение в груди.
Дуло сварочного лазера дрожит.
– Не подходи, не подходи. – Багряк прижался к переборке. Противный писк заряжаемой батареи. – Убью… давно надо… убью…
Очередной разряд выкалывает оранжевый зрак на груди.
Противный писк.
– Надо делиться, Георгий Николаевич, – сказала Зоя.
Она видит его всего. Всеми оставшимися глазами. Которые выпучиваются из своих гнезд, вылезают из ее тела, повисают на белесых нитях. Она покрыта оранжевыми слизнями. Ее вид столь же страшен, сколь и отвратен.
