Чудовище выдало себя рыком, и кобыла рванулась с места. Гармодию удалось схватиться одной рукой за луку седла и провисеть таким образом около двухсот двадцати ярдов, пока перепуганное животное не свернуло. На повороте у него получилось перекинуть ногу через седло. В небе зависла далекая молодая луна, дождь гасил сияние звезд, ночь была темна. Он помолился, спешно и бессвязно, чтобы его лошадь не сбилась с дороги.
Маг всунул в стремя правую ногу, левой рукой схватил поводья и натянул, но Джинджер не послушалась. Он резко натянул поводья еще раз и вспомнил про стек, который использовал вместо хлыста. Ему показалось, будто прошло несколько часов, прежде чем он нащупал его у себя за поясом, и еще больше времени потребовалось на то, чтобы вжать его в шею животного — трюк, позаимствованный у одного рыцаря.
Волшебник мысленно сотворил простенькое заклинание, позволявшее видеть в темноте. От представшего ему зрелища у него кровь застыла в жилах. Лошадь встала на дыбы, и он едва не вывалился из седла.
— Боже ты мой! — воскликнул Гармодий.
На дороге, поджидая его, кто–то стоял. На северо–западе вспыхнул небосклон — длинная оранжевая полоса. Этот тусклый свет озарил знакомые — до боли знакомые — очертания существа.
Оно откинуло в сторону выкопанный магом труп и размашистым шагом бросилось прямо на него, но сначала старик почувствовал, как дрогнула сила на севере. Он не отказался бы сейчас поразмыслить, к примеру, о том, почему он увидел долгую оранжевую вспышку на горизонте намного раньше, чем почувствовал колебание силы, — это представляло огромный интерес для герметиста. Никогда прежде Гармодий не исследовал влияние расстояния на силу…
Это походило на калейдоскоп — проносившиеся друг за другом мысли, никак не связанные с чудовищем на дороге или исходившей от него волной ужаса.
— Adveniat regnum tuum[57], — выпалил Гармодий.
Из стека вырвалось огненное копье и полетело в крылатую тварь. Языки пламени лизали голову чудовища ровно столько, сколько требовалось человеку для того, чтобы сделать глубокий вдох, потом жидкость в черепной коробке чудища закипела, повалил пар, и голову разорвало.
Пламя тут же исчезло, бледно–голубые потоки, несколько секунд струившиеся по шее чудовища, служили лишь напоминанием о нем. Но и они с шипением испарились. Еще некоторое время слышался глухой звук от ударов хвоста существа по земле — тук, тук, тук, — затем замер и он. Воцарилась полная тишина. В ночи расползался запах опаленных волос и горелого мыла.
Гармодий глубоко вздохнул. Вскинул стек и мягко дунул на серебряную руну, нанесенную на золотой колпачок. Улыбнулся сам себе и, несмотря на усталость, свалившуюся на плечи, словно тяжелый хауберк, не удержался и произнес: «Вот так–то».
Он посмотрел на север, когда на горизонте вновь вспыхнуло огненное зарево, спешился и приблизился к лежавшему в темноте трупу чудовища, прошептал: «Fiat lux»[58]. Свет был бледно–голубым, но его хватило.
Маг хмыкнул, потянулся в ночь всеми своими чувствами, отшатнулся от того, что обнаружил, и побежал к лошади.
Питер лежал, усталый и злой, и наблюдал за далекой вспышкой огня на западе. Ему пришлось оторвать от нее взгляд и отвести в сторону, в темноту, чтобы удостовериться, что она — не плод его воображения. Но глаза не обманывали его — над бесконечными вершинами деревьев, где–то на западе, полыхал огромный пожар. Настолько огромный, что его отблески отражались от скал длинными всполохами света.
А два его «господина» крепко спали. Он снова попытался избавиться от ярма, снова сдался и заснул. Разбудил его стоявший рядом с ним на коленях тот, что пониже.
— Повар, — окликнул он, — просыпайся. Здесь кто–то есть, кроме нас.
В его голосе звучал страх.
— Черт подери, ты что там делаешь? — спросил второй мореец.
— Снимаю ярмо, — ответил коротышка. — Я не могу сбежать, оставив его здесь умирать. Господи Иисусе, я не настолько плох.
— Он — язычник, или еретик, или еще какая–то мерзость в этом роде. Брось его.
Мужчина спешно нагружал мула. В первых бледных утренних лучах едва можно было что–нибудь разглядеть. В кустах ворочалось что–то тяжелое.
— Я — христианин, — поспешно возразил Питер.
— Вот видишь! — обрадовался тот, что пониже.
Он неумело возился с цепями, ничего не выходило. Он что–то проворчал.
— Пойдем! — позвал его друг.
Мужчина снова натянул цепи, потом бухнул ярмо о скалу и неуклюже поднялся на ноги.
— Извини, нечем открыть, — выпалил он и побежал за приятелем в чащу леса, оставив Питера на земле.
Он лежал и ждал смерти. Но никто за ним не пришел, а человек не может бояться слишком долго. Питер поднялся на ноги, но споткнулся о пень от дерева, которое собственноручно срубил вчера, упал и ударился подбородком о рукоять топора. Эти болваны забыли свой топор.
