Когда солнце опустилось на ширину одного пальца, он был уже слишком далеко от военного лагеря, чтобы слышать мысли своих союзников или чувствовать тепло от костров людей, которые решили служить ему. Он пересек несколько зеленых лугов, наслаждаясь буйством их жизни, ощущая плескавшуюся в речных потоках форель и выдр на берегах. Пересек большую реку, чьи воды текли далеко на юг от Эднакрэгов. Там Шип свернул и пошел вдоль берега на север, в горы. Одна лига сменяла другую. А чародей вбирал в себя силу из холмов, долин, ручьев и деревьев. И черпал он оттуда не только ее.
Но и вдохновение.
Он не хотел войны. Она началась случайно. И теперь ему приходилось воевать и беспрестанно напоминать себе зачем. Он будет воевать ради всего этого. Этой девственной природы. Ради того, чтобы сохранить ее нетронутой. И, конечно же, ради себя самого. Он становился сильнее с каждым существом, встававшим на его сторону.
Речное русло стало подниматься, быстрее и быстрее — вверх по огромному горному хребту, затем вниз, потом снова вверх. Шип проносился по предгорьям, словно сильный ветер. Олень резко вскинул голову, напуганный. Птицы разлетались в разные стороны.
Он прекрасно знал, где расположена нужная ему долина — та, что раскинулась в устье реки, которую народ сэссагов называл Черной и чьи воды вытекали из ледяных пещер под горами. Это было особое место, как и Скала, наполненное силой. Здесь правили медведи.
По крутой, но широкой тропе, ведущей от реки до самого верха горного хребта, он поднялся на вершину и принялся ждать. Его армия находилась в пятидесяти лигах отсюда. Шип опустил медвежонка на землю.
За его спиной начало садиться солнце, и он позволил себе поразмыслить над тем, что случится, если враг снова попытается напасть на его лагерь. И тут ему пришло на ум — теперь, когда он был настолько далеко от своих людей, — что у командовавшего вражеской армией должен быть в его лагере шпион. Конечно же. Иначе как он смог узнать, куда нанести удар? Должно быть, он использует для разведки животных.
Удивительно, сколько очевидного всплывает тогда, когда мозг отдыхает от хаоса, создаваемого другими существами.
— Шип.
Говорил старый медведь, проживший на свете больше ста лет. Звали его Флинт, и он обладал силой. Ростом он был почти с Шипа, и, несмотря на побелевшую шерсть на ушах и морде, его тело оставалось сильным и крепким, как созревшее яблоко.
— Флинт.
Медведь приподнял лапу, и медвежонок побежал к нему.
— Ее мать попала в плен к людям, и они истязали ее, — пояснил Шип. — Правда, справедливости ради стоит отметить, что ее спасли другие люди и привели к Голубике в мой лагерь.
— Люди, — произнес Флинт, и чародей ощутил его гнев и его силу.
— Зато я сжег Альбинкирк, — заявил Шип и тут же осознал, насколько бессмысленными были его хвастливые слова. Флинт знал это и без него.
— С помощью падающих с неба звезд, — сказал медведь. Его голос походил на скрежет, с каким пила вгрызается в твердую древесину.
— Я пришел попросить…
Стоя напротив Флинта, Шип почувствовал, что выразить свою просьбу стало неимоверно трудно. Все прекрасно знали, насколько сильной была неприязнь медведей к организации. Правительству. Правилам. Войне. Они будут воевать, если их вынудят. Но война сама по себе вызывала у них лишь отвращение.
— Не проси.
— Но то, что я делаю… — не сдавался Шип.
— Не имеет никакого отношения к медведям, — перебил его Флинт. — Это малышка Солнечного Луча. Без сомнения, ее брат придет, чтобы отомстить. — В словах старого медведя звучала осязаемая грусть. — И его друзья. — Он поднял медвежонка. — Они молоды и ничего не понимают. Я же стар и вижу тебя насквозь, Шип. Я знаю, кто ты.
Он развернулся и заковылял прочь. Чародею захотелось броситься за старым медведем и сесть у его лап. Набраться у него мудрости. Или попытаться убедить в своей… Нет, не в невинности, но в добрых намерениях.
А вторая половина его существа желала испепелить медведя.
Предстоял долгий путь обратно в лагерь.
У сестры Мирам пропал любимый льняной чепец, поэтому она выкроила время между изучением высокой архаики и девятым часом[62], чтобы сходить в прачечную. Она сбежала по ступеням северной башни — для полной женщины она оказалась чрезвычайно расторопной, — но прямо перед дверью в прачечную почему–то замешкалась. Шесть сестер разделись до сорочек в жарком помещении и усердно трудились, лица и руки у них покраснели. Им помогала дюжина местных девушек.
Лиза Уэйнрайт тоже была в одной сорочке. По ее фигуре и не скажешь, что ей сорок. Мирам могла бы и улыбнуться, но она этого не сделала. Непосредственно за Лизой трудились молодухи. Монахиня знала всех, поскольку когда–то обучала их грамоте. Девицы из семейства Картеров и Ланторнов. На лицах последних играли глупые ухмылки. Обычно в прачечной ничего смешного не происходило.
