Если бы не этот смех, добродушный и искренний, происходившее могло показаться ночным кошмаром. И Питер даже не заметил, как оказался у костра, ведомый запахом еды и звонким хохотом.
Краснокожий человек стоял неподалеку. Вдруг их взгляды пересеклись, и в свете ночных огней бывший раб увидел ухмылку, скорее, оскал. Дикий махнул ему свиным ребром.
— Додэк? — спросил он. — Гаэрлеон?
Стоявшие рядом воины посмотрели на Питера.
Один из них — высокий, с вымазанным черной маслянистой краской телом и волосами и красной полосой поперек лица — осклабился и сказал:
— Жрать хочешь? Скадаи спрашивает.
Питер приблизился еще на один шаг. Все его мысли были сосредоточены на том, что своим видом он сильно выделяется среди остальных.
Краснокожий — Скадаи — снова махнул ему.
— Жри!
Один из воинов рассмеялся и сказал что–то на своем наречии, и Скадаи захохотал. И вымазанный черной краской человек тоже.
— Твоя свинья? — спросил он.
Питер покачал головой:
— Нет, я просто проходил мимо.
Дикий что–то сказал своим товарищам, видимо, перевел, и протянул Питеру кусок свинины. Он набросился на него и ел слишком быстро, обжигая пальцы и язык горячим мясом и салом. Воин подал ему до краев наполненный вином калебас[63]. Бывший раб жадно осушил сосуд, пролив часть вина на руки, отчего ожоги защипало, затем вернул чернокожему.
Все наблюдали за ним.
— Я был рабом, — неожиданно для самого себя произнес он. Словно они могли понять его. — И больше им не стану. Лучше умереть, чем опять стать рабом. — Он глубоко вздохнул. — И поскольку я больше не раб, то хотел бы к вам присоединиться.
Чернокожий воин кивнул.
— Я тоже когда–то был рабом, — заявил он, криво усмехнувшись. — Ну… Или что–то вроде того.
Они проснулись с первыми лучами солнца и направились по узкой тропе, по которой накануне пришел Питер. Сэссаги двигались почти бесшумно, используя для общения свист и подражая птичьим голосам. Бывший раб держался рядом с чернокожим воином, которого называли Ота Кван. Он следовал за Скадаи, который, по предположению Питера, был их вожаком. Правда, приказов он не отдавал.
Никто не разговаривал с Питером, да и вообще никто не говорил. Он изо всех сил пытался двигаться как они. Поскольку в лесу лишнего шума он не создавал, замечаний ему никто не делал. Юноша старался просто не отставать от Ота Квана, следуя за ним через ольховое болото, затем взбираясь на покрытый березами горный кряж, низкий, но длинный, с правой стороны которого простиралось озеро, а с левой несла свои воды огромная река. Дальше их путь лежал на запад через буковые нагорья.
Они передвигались по нетронутым людьми землям, иногда следуя звериным тропам или шагая по пересеченной местности. Постепенно Питер начал понимать, почему они выбирали ту или иную дорогу — они двигались на запад, стараясь держаться подальше от реки. Он не смог сосчитать, сколько их, даже когда сэссаги разбили лагерь. Той ночью они просто остановились и улеглись на землю, образовав сплетение тел, рук и ног. Одеял ни у кого не нашлось, пара рубах — вот, пожалуй, и все, а ведь ночи еще были холодные. Оказавшись зажатым между двух тел, Питер почувствовал отвращение. Но стоило ему сомкнуть веки, как он забылся во сне.
Ранним пасмурным утром он предложил кусок черствого хлеба Ота Квану. Чернокожий воин с благодарностью его принял и, откусив чуть–чуть, передал дальше. Люди напряженно следили за хлебом в ожидании своей очереди. Но когда он исчез до того, как закончились страждущие, никто и слова не сказал. Питеру не досталось даже крошки, хотя он думал, что Ота Кван вернет хотя бы краюшку. Бывшему рабу ничего не оставалось делать, как только смириться.
Следующей ночью Питер не смог уснуть. Моросило, и неприятное ощущение влажной плоти — краски, глины и обнаженных бедер другого мужчины — заставило его подняться и дрожать в одиночестве. Холод пробирал до самых костей, поэтому вскоре ему пришлось вернуться к лежавшим вплотную телам и побороть собственное отвращение ради того, чтобы не замерзнуть.
Наступивший день был полон страданий. Они стали двигаться еще быстрее: бежали через зеленый луг, испещренный пересекавшимися канавками шириной с вытянутую руку человека. Разукрашенные воины с легкостью перепрыгивали их, а Питер несколько раз падал. Ему помогали подняться под безудержный хохот.
На ногах у сэссагов была обувь из мягкой тонкой кожи, обычно того же цвета, что и раскраска тела, поэтому Питер не сразу ее приметил. Его дешевые башмаки разваливались на части, и он раз за разом ранил ноги острыми стеблями, и снова ему помогали и смеялись.
Он с трудом передвигался, обессиленный и не имевший ни малейшего представления о том, где находился. Поэтому, когда Ота Кван резко остановился, Питер проковылял мимо.
