Стеша не знала, подчинился ли отец Лиликову. Бог его знает, о чем отец думал все эти дни, но брови его шевелились пугливо при каждом шорохе в доме. Видно, «свое» было трудно удержать.
Вдали затрепетали ранние огоньки. Показались заваленные снегом дома на Благодатовке. С деревьев сыпался иней. В воздухе запахло терриконной гарью.
Уже ничего не изменишь.
Стеша почувствовала, как у нее мерзнут руки, засунула их поглубже в рукава и пожалела о своем теплом уголке.
Потерянную и молчаливую подвез Андрей Косицкий девушку к баракам военнопленных.
— Здесь останешься или поедешь дальше? — спросил Андрей.
Стеше хотелось скорее избавиться от него:
— Здесь останусь…
— Гляди, я могу подождать. Может, к кому в гости пойдешь?
— Некуда мне ходить.
— Знакомые у тебя есть? Я спрашиваю потому, что не оставаться же тебе на ночь глядя в бараках.
— Чего ж это мне оставаться…
— А куда ты пойдешь ночевать?
— Найдутся добрые люди…
— Тогда прощаться будем? — спросил он, глядя на нее ясными, смеющимися глазами.
«Не верь хохлам, они лукавы», — почему-то вспомнилось слышанное от матери. Стеша деловито сдернула узлы с саней.
— Прощайте. Спасибо вам за то, что подвезли.
— Прощевай, дивчина моя гарна! — сказал он весело, вскочил в сани и уехал не оглядываясь.
Стеша проводила его недоуменным взглядом, боясь оставаться в неизвестности. Долго не могла сдвинуться с места, стояла возле столба, на котором висела доска с надписью, что это бараки военнопленных, старая, выцветшая доска, с ясно видными полосками плохо простроганной древесины. У подъезда снег расчищен — «немцы любят порядок».
Знакомо и в то же время необычно было для Стеши идти в этот раз по дорожке. Не возвращаться же назад, — пошла, часто семеня ногами под тяжестью двух узлов белья.
Первым заметил ее серб Милован.
— Сестра Стеша! — закричал он на весь двор. В брезентовых шахтерках, жестких, как дерево, он стал пританцовывать, хлопая сухими ладонями. — Добро дошла!.. Приездим!.. Добро дошла!..
Милован схватил узлы и понес их в барак.
— Штепан! Штепан!.. Желим вам све наилепше! Кальсоны добро дошли!..
Стеша остановилась возле двери. Она искала глазами Яноша. В сумраке барака нельзя было различить, кто поднимался на шум Милована, — все одинаковы, темнолицы, неуклюжи, у каждого подняты руки.
— Добри день, Стеш-ша!
— Дзень добри, Стеш-ша!
— Ур-ра, Стеш-ша!
— Вива-а-а!..
Вдруг она услышала его голос:
— Йо напот, Стеш-ша!..
Откуда-то издалека…
Знакомый, успокаивающий… Теперь только она почувствовала, что ушла далеко от отцовского запрета и может не думать, как там получится с его постояльцами, сколько они еще будут оставаться и выпадет ли ей счастье не жить больше в тихом мраке придорожного дома. Андрей напугал разговорами о неизвестности и стихами о «приснившейся жизни», как, случается, пугают рассказы о лесной тропе, мягкой и зеленой, но загадочной, опасной и чужой. А здесь все было будто свое…
Франц растолкал товарищей, приблизился к Стеше и подал ей руку:
— Битте, Стеш-ша! Вы — блитц зонст!
Щеки у Стеши залились краской. Нигде она не видела, чтоб так ласково брали за руку женщину. Ох эти немцы! Только если б они говорили по-нашему…
— Не понимаю, — сказала Стеша, оправившись от смущения, — что такое Франц говорит.
— Халгатни! — раздался голос Яноша. — Русски это «молчать». Стеш-ша долго не был… мы как это?.. варни, варом… ждать отчень!
— Йа, йа, Штепан… кальсон, — проворчал без улыбки Франц.
— Халгатни! — строго прикрикнул Янош. — Не кальсон — Стеш-ша ждал! Будем… беселни… как его?.. говорить ее язык.
Они согласно закивали, расположились кто где, с готовностью ожидая начала предложенного разговора, — забавные все! Короткошеий Штепан силился вытянуться, чтоб стать заметным в кругу. А Кодинский вскинул голову и оттопырил губы так, будто его собирались кормить с ложки. Франц приставил руку к уху, боясь упустить начало разговора на «Стешином языке».
— Я, — ткнул себя пальцем в грудь Янош, — нет… нев… нет имя. По-мадьярски спрашивать имя: ходь гивяк?
— Как зовут, по-нашему, — улыбнувшись, сказала
Стеша.
— Ты, — указал на Милована пальцем Янош.
— Како се ви зовете?
— Имя — намэ! — воскликнул громче всех Франц и захохотал от непонятной, переполнившей его радости.
— Теперь все по-русски, — поднял руку Янош. — Ну!
— Как зовут? — загудели на разные голоса.
Оттого, что каждый говорил на чужом языке, речь получалась протяжной и особенно отчетливой, а глаза устремлялись на Стешу, ожидая ее одобрения.
— Эс вирд гебетен! — воскликнул Франц.
— Проше, пани, — произнес с низким поклоном Кодинский.
