На дороге появились свежие следы: здесь, в сопровождении высокого, неуклюжего в брезентовой спецовке Милована, прошли Кодаи и Каллаи. Следы валяных сапог сразу же заносило поземкой. Ветер будто ждал их ухода, подхватывал облачка снега и засыпал дорогу, стирая последнюю память по сазадошам.
— В степи зимно, — сказала Стеша, — не позамерзли бы…
— Аш, Стеш-ше, Стеш-ше, — проговорил с укором Штепан, — тебе всех жаль!.. Добро сердце имешь. А сердце надо — верно, чтобы друг — любил, враг — ненавидел!
— Мне и волка бывает жалко.
Янош укоризненно покачал головой. Его армейская шапка с примятым козырьком сползла па затылок. Щеки горели от холода и волнения.
— Нет волк, Стеш-ше! — весело заорал Штепан. — Волк — пошел! — указал он в лилово-белую вечернюю степь.
Девушка поглядела в затуманенную степную даль, как будто и в самом деле в эту даль безвозвратно уходил и волк и волчья злость, а в бараках и во всем поселке оставалась лишь одна доброта. Ей хотелось, чтоб на свете были только доброта и счастье. Уход сазадошей избавлял от опасений, что и пленные уйдут и тайная надежда на счастье с Яношем исчезнет. Нет, они не оставят ее! Им здесь весело и интересно. Они не поддались на сладкие уговоры офицеров, рассказывающих, наверно, какие красивые и богатые девушки ожидают их на родине. Стеша улыбнулась. Может быть, и она не хуже этих девушек. Стеше больно было глядеть на свои худые, трижды подшитые валенки, суконное пальтишко, выцветший платок, связанный из грубой шерсти, — ей бы легкую и мягкую одежду, подобную той, в какой выходили гулять в Ново-Петровскую балку инженерские барышни. Она не замечала на плоских крышах опрокинутых старых ведер, пристроенных вместо труб, не видела маленьких окон в домах — как будто но для людей, а для земляных кротов.
— К Катерине собиралась ночевать, — сказала она. — А одной страшно идти по всему поселку. — И с надеждой посмотрела на Яноша.
— Катона! — вдруг вскричал Янош, строго посмотрев на всех стоящих. — Цузаммен!.. Р-раз! Вме-сте! Идем!..
Недоверчиво оглядываясь, Стеша медленно зашагала в сторону поселка. И вдруг увидела — пленные идут вслед за ней. У Стеши дух захватило от волнения. Она шла, вытянувшись в струну, как ходят по узким бревнам, боясь пошатнуться. Выскочили из головы изгнанные сазадоши, забылись суровый отец, гудящая далекими голосами степь и тот немец-постоялец, который тянул ее к себе, исчезло все гадкое, что мучительно давило ее.
За спиной послышалось, как Штепан запевает недопетую песню:
Не понимая, о чем Штепан поет, а почувствовав озорную радость, Стеша начала подпевать:
Она удивлялась своему голосу в строе мужских голосов. Никогда ей не приходилось петь вместе с мужиками. Все больше она распевала одинокие протяжные донские песни, ни к кому не подлаживаясь. А теперь надо было, чтоб получалось складно вместе со всеми.
Показались первые ограды и дома. Стеша и глазом не повела на одиноких прохожих, не оглядывалась на открывающиеся двери. Впереди простиралась широкая, свободная улица, по которой надо было пройти, чтоб всем стало весело.
Штепан запевал:
высоко подтянула Стеша.
К колонне пристроился Миха с ватагой ребятишек.
Миха тоже стал выкрикивать вместе со всеми остальными:
— Показались немцы! — проворчала Арина, пытаясь за руку оттянуть Миху от идущих.
— Не мешайте, мама!
— Знаешь, что поешь? Глупость какую-то!
— А тебе не все равно? — остановил ее Кузьма.
— Совсем от рук отбился малый!
Кузьма не ответил, вприщур разглядывая пленных и стараясь понять, чего это они вышли на улицу с песней да еще Стешу с собой прихватили.
— Ишь вышагивает, бесстыжая! — бросила Варвара.
Кузьма спросил у Яноша:
— Чего это вы разгулялись?
— Чего есть «разгулялись»?
Кузьма притопнул каблуком и показал, что значит русское слово «разгулялись».
— А-а, — понятливо протянул Янош. — Форрадалом! Револушч! Долой сазадош Кодаи! Долой сазадош Каллаи! Вива Стеш-ша! — засмеялся он. — Вива Казаринка! Вива шахтерня!..
Янош пошел от Катерининого дома свободной, размашистой походкой.
В серой вечерней мгле все быстро терялось из виду. Потерялся и Миха. В той стороне, куда он ушел с пленными, волнами тянулись сугробы, высокой горой поднимался терриконник, шипел избытком пара пригнанный Вишняковым паровоз.
— Опять чего-то жди к ночи, — вздохнула Варвара.
— Долго жили бесшумно, пора и иначе пожить, — ответил Кузьма и пошел прочь.
Ему было тревожно стоять возле Катерининого двора, где он застрелил урядника. «А Варвара — дура, ничего понять не может…»
