Трофим спешил домой, идя по железнодорожному полотну не оглядываясь. Поэтому и не заметил саней со Стешей. Шел, по привычке не поднимая головы, — что шпалы да костыли, не надо ли менять? Горбили его и постояльцы, — как с ними быть? Трофим был хитер. С шахтерским Советом, однако, долго не удастся хитрить. Лучше держаться в стороне. К нелюдимости его привыкли. Вся жизнь прошла «на отшибе», в постоянной вражде с людьми. Он ушел из поселка мальчиком, вместе с отцом, избитым в Александровской слободе за торговлю перепревшими хомутами. «Свое» неизменно заслоняло перед ним «людское». Лиликов говорил о «службе народу». А Трофим служил не народу, а себе, хотел сохранить старую службу на дороге и не думать ни о чем другом.
План был таков: Лиликову сообщить о Дитрихе и постояльцах, у Дитриха взять обещанные деньги и в драку не вмешиваться, пускай сами повоюют.
Пока от Дитриха прибыль не большая — дает понемногу. Но в ящиках, что в погребе, видать, есть деньга. Взять-то ее боязно: а вдруг старая власть вернется и спросит? Открыть Лиликову все секреты — тоже никакого резона: возьмут и спасибо не скажут. «Зажали, притиснули, проклятые…» При последней встрече Лиликов сказал: «Возместим расходы на содержание, а поклоны тебе пошлют за этого волка не только наши овцы, а и приазовские, и придонские, и приднепровские…» При этом Лиликов засмеялся, будто уже поймал этого волка в обычный заячий капкан и ждет, пока он сдохнет. Шахтеры умные. Они могут кого угодно обвести вокруг пальца. Дитрих, как будто догадываясь об их хитрости, в последние дни забеспокоился. Приехал на час проверить, цел ли замок на подвале, и уехал, сказав при отъезде угрюмо: «Засиделся я в ваших краях… пора уезжать». Трофим промолчал. А он еще добавил: «Надеюсь, Трофим, подвал ты никому не откроешь?» Трофим кивнул головой. Дитрих наклонился к нему с козел и произнес тихо: «За службу я плачу щедро…» И жалко улыбнулся, словно прося Трофима, чтоб он отпустил его из этих краев. От Дитриха хорошо пахло, во рту блестел золотой зуб, подшитые кожей войлочные сапоги мягко облегали полные ноги, в руках он держал новые, незадерганные вожжи. Трофим все же верил, что Дитрих заплатит щедро.
Щурясь от ослепительного блеска свежего снега, тяжело дыша в бороду, Трофим шел, не поднимая головы, пока не услышал далеких голосов. Поднял глаза и сквозь запорошенные инеем веки узнал идущих навстречу Вишнякова и Пшеничного. «Пройдут, слава богу, не задержатся», — подумал Трофим и круто свернул с железнодорожной ветки на снежную целину, решив скрыться в близкой посадке.
— Трофим!.. Э-э-эй!
Тьфу, будь вы прокляты! — выругался Трофим. — Не стану подходить… Генералы-голодраны…
Они ждали, задвинув руки в карманы. Недовольно покряхтывая, Трофим медленно зашагал обратно.
— Куда убегаешь? — крикнул Вишняков. — Подходи, не укусим!
— Времени нет, — ворчал Трофим, выбираясь на колею. — Это у вас привыкли языки чесать…
— Как у нас, так и у вас, — сердито блеснул глазами Вишняков. — Нового начальника станции принимай. Пшеничный теперь главный на Громках.
— Главные найдутся, — Трофим изучающе взглянул на Пшеничного. — От меня чего надо?
— На Косой пройдем, — потребовал Вишняков. — Скоро паровоз подойдет с платформой — лес будем грузить.
Трофим нахмурился, соображая, как быть.
— Купили лес или как? Он будто и не ваш, казаринский, а бельгийской кумпании.
— Если говорю — возить, значит, наш! — ответил Вишняков.
— А меня наняли охранять, мне разрешение нужно, — упрямился Трофим.
Пшеничный засмеялся, толкая его в грудь. У Трофима брови сдвинулись от обиды и гнева. «Главный нашелся!» Он скользнул взглядом по рыжим валенкам, по дырявому полушубку и старой смушковой шапке с вытертыми до блеска краями.
— Наш лис! — сказал Пшеничный.
— Все — наше, лишь бы рук хватило, чтоб взять, — с глухой хрипотцой заметил Трофим.
Вишняков, недовольно хмыкнув, пошел к Косому шурфу. А Пшеничный ждал, покачиваясь на истоптанных каблуках.
— Будэ дана тоби бумажка, як положено быть, — сказал он. — И бумажка про мое назначение будэ.
— Буде, буде!..
«Хлюст!» — лютовал Трофим. Назначения от управления Каменноугольной дороги нет, есть только «ярлык» от Вишнякова. С «ярлыком» долго не продержишься: появятся управленческие инженеры — живо прогонят. Когда только они появятся?..
— Дывысь там! — кричал вслед Пшеничный.
«И глотка, как у дьяка в паршивом приходе…» — заливался все большим гневом Трофим. Но отвечать опасался.
Пшеничный догнал Вишнякова. Трофим поглядывал на них из-под насупленных бровей. Маячат широкие спины. Идут так, будто успели прибрать к рукам не только дорогу и станцию, а всю степь. Заодно и его, Трофима, потянули за собой на бечеве. Пускай, — бечеву он в нужный момент оборвет.
С этой обнадеживающей мыслью Трофим зашагал быстрей.
Паровоз с платформой настиг их возле Косого шурфа.
— К ближнему костру давай! — крикнул Вишняков машинисту.
«Костром» шахтеры называли бревна, уложенные срубом.
Со ступенек паровоза соскочил Паргин.
— Залежались в чужом володении! — крикнул он, оглядывая торцы сосновых бревен.
— Все чужое, что не твое, — проворчал Трофим.
