Слухи о «том немце», армии, занимающей фронт, готовой в любое время пойти в наступление, тоже беспокоили. Газеты в Казаринку приходили редко. Те, которые приходили, были полны тревожных сообщений о переговорах в Бресте. Что-то там не ладилось: немцы будто бы не желали подписывать мирный договор с одной Россией, а настаивали, чтоб его подписали все союзники. А союзников ждать нечего — они продолжают воевать и выхода России из войны не признают и признавать не желают. Украинская республика послала на переговоры в Брест свою делегацию. С этой делегацией немцы ладят лучше, чем с делегацией Совнаркома. В одной газете было даже сообщение, будто германский генерал Гофман пригрозил наступлением на Россию, если она будет угрожать власти Центральной Рады.
Дело усложнилось еще и тем, что у советских командиров были разные мнения о войне: одни считали, что надо подписывать мир с немцами, а другие видели в этом уступку, гибель революции и требовали держаться до конца во что бы то ни стало. Пленные как никто другой могли рассказать о способности Германии воевать.
Комиссар Трифелов, как передавали, предлагал голосовать против мира в Бресте, подниматься на революционную войну. В этом он даже, говорили, не соглашался с Лениным. Трифелов не из шахтеров, к революции пришел, а понимать — не научился.
— Как ты думаешь? — спрашивал у Франца Алимов о войне.
— Я не понималь комиссар Трифелов… Русский желал мир, немец тоже желал. Война — не популяр. Один-два день солдат будет наступать, а потом — долой генерал! Вива мир!
— Солдат есть солдат, приказано — давай наступай!
— Солдат не есть одинаков солдат. Солдат умный и солдат глюпый, солдат — работчий и крестьянин, торговец и, как его… махен… ремесленник. Капиталист-солдат в Германии нет. Солдат немецкий отшень хорошо понимает солдат русский. Он не будет воевать против революции. Ваша революция нам — отшень хорошо!
— Славу богу, успокоил! — широко заулыбался Алимов.
Аверкий бросил шапку под ноги и стал считать, заламывая крючковатые пальцы:
— Солдат русский, да солдат немецкий, да солдат австрийский, да еще рабочий германских и русских шахт возьмутся все да ка-ак а-ахнут!..
— Русский человек любит кумпанию! — заорал Петров.
В каждом доме не жалели керосина, светили напропалую, выставляли на стол последние остатки солонины и картошки, угощали пленных и говорили про дальние страны, где тоже должны вспыхнуть революции.
— Что тебе другие страны? — изредка прорывалось сомнение.
— А ты их знаешь? Может, только оттуда и надо ждать подвоза продовольствия?
— Вустриц оттуда дождешься, если в России не вырастет!
— Чего вустрицы?
— Жабы, одним словом!
Все радовались, что рухнула наконец последняя препона единению пленных и шахтеров, не будет теперь ходить в Совет сазадош Кодаи и доказывать Вишнякову, будто пленные обязаны подчиняться присяге и не имеют никакого права принимать участие в революции.
Алена пела под губную гармошку Франца:
Она, как по случаю праздника, нарядилась в кофту с кружевной оборкой и поглядывала на Франца добрыми, блестящими глазами. Доверие и доброта Алены много значили — с ней это не часто случалось.
Возвращаясь из Лесной, где Трифелов проверял годность станции к пропуску поездов, Сутолов удивленно прислушивался к крикам в поселке.
— Чего празднуете? — спросил он у Алимова, вышедшего на улицу.
— Пленные офицер прогнал! — возбужденно ответил Алимов. — Мал-мала бил, а потом — степь!..
Сутолова не так уж взволновала эта новость. Ему хотелось поговорить о Вишнякове. Трифелов, посмеиваясь, прочитал присланную по почте статейку о Вишнякове. А Сутолову было не до смеха. В статейке высказывалась похвала за то, что ему, Сутолову, не нравилось в Вишнякове. «Ничего не могу сказать худого об отношении к украинцам», — писалось в статейке. Стало быть, к варте, рассуждал Сутолов. О фронтовой дружбе с сотником Коваленко тоже речь… Чего же Трифелову посмеиваться после этого?
— Приезжай к нам, допроси Вишнякова, — потребовал Сутолов.
— А зачем мне к вам ездить? Своя власть — сами и допросите.
Сутолову показалось, что Трифелов подбивает проявить большую решительность. Для этого и статейку прочитал, и о «своей власти» напомнил. Для верности спросил еще:
— А тебе разве не тревожно? Линии наши расходятся. Революционной твердости нет в Вишнякове. По данному моменту судя, нам надо сымать его с председательства.
— Вот и снимай, если удастся.
— Твое мнение какое?
— Мое мнение — как народ, так и я.
— Народ одурел от даровой работы в шахте! — вскричал Сутолов. — Народ на пожарище горелые сухари собирает! По закутам шепчутся, как ноги унести от казаков! Вот — народ!
— Какой есть, такой и есть, другого народа мы вам не пришлем, — оборвал его Трифелов. — Приеду, если будет время…
Он не стал больше говорить. Положил статейку в карман и уехал на Громки, к Пшеничному.
