Вишняков довольно посмеивался. Он не очень верил, что случится именно так, как предлагает Катерина. Было радостно, что ее будто подменил кто. Куда-то далеко отошло то время, когда озорная бабенка секла смехом его жизнь и обещала постирать бельишко после «всяких революционных походов». Стирает уже. Походы не закончились, а стирает. Да еще и разговоры ведет при этом, от которых легче на душе. Гляди, так и совсем весело станет жить на свете…
Студеная ночь принимала нашумевшихся вволю гостей, внезапной тишиной возвращая к раздумьям о трудном времени. Раздумьям этим было тесно. Ведь в Казаринке, как и в каждом шахтерском поселке, если уж темно, то темно, как в шахте. А если появлялась хоть слабая надежда, то светилась она, словно огонек в завале, — ярко и ободряюще. Жизнь у каждого шахтера редко озарялась радостью, — руби уголь, упирайся плечами в каменное небо кровли и не смей любоваться голубым небом, глотай штыб на полную грудь и задыхайся от чахотки, ложись в безвестную могилу, когда пройдешь через эти мучения. Жизнь эта была жадна ко всему, что обещало ей хоть малые радости.
Утром народ повалил к Совету.
Вишняков сидел возле окна, встречая каждого внимательным взглядом.
Явившийся после похмелья Петров заметил этот взгляд, вытер губы и прошептал:
— Будто в пост говядину на губах заметил…
Вишняков продолжал смотреть на него.
— Ты меня в отряд не посылай! — вскричал Петров.
— Все у нас по желанию делается.
— А уставился так, будто вдавливаешь меня в это дело! — засмеялся Петров.
Сутолов сообщил об обещании Трифелова приехать к вечеру. Взглянуть в глаза Вишнякову не решился.
— Давай встречай! — без интереса сказал Вишняков. — Чего ему надо?
— Не знаю, — тихо ответил Сутолов.
— А, Филимон! — оставив его, закричал вошедшему кабатчику Вишняков.
Сутолов отошел. А Вишняков будто сразу же забыл и о нем и о Трифелове.
Встречал то одного, то другого, что-то там кричал третьему. Подбродок гладко выбрит. Раньше, бывало, внизу оставались кустики щетины, а теперь до синевы гладко. Гимнастерка выстирана, воротничок приглажен. «Катерина холит…» — вспомнил Сутолов Варварину приметку о Вишнякове.
— Ящики ты выкинь! — доказывал Вишняков Филимону. — Ящику никто не поверит. А ведро — каждому известно. На ведро цену назначай!
Не замечаемый никем, Сутолов вышел.
В коридоре до него долетело:
— За каждый пуд угля будешь отвечать. Выдаст уголь Алимов — перед ним и ответ держать!
Голос басовитый. Сутолов передернул плечами, как будто ему стало одиноко и неуютно от этого голоса. «Ох, гад тебе в ребро!» — неизвестно кого ругая, шел дальше, па улицу, Сутолов.
— Гляди, товарищ Катерина Рубцова! — послышалось последнее, радостное.
А дальше уже без него:
— Не учи ученую!
— А где тебя учили торговые дела вести?
— Подумаешь, премудрость! Главное — не укради!
— Это я знаю, что ты не украдешь. А много ли привезешь?
— Отстань! Иди ты к лешему!
Стеша испуганно встретила ее за дверью:
— Чего это он так на вас?
— Эх, дурочка! Спрашиваешь о том, на что и я ни в жизнь не могу ответить.
— И воротничок, наглаженный вами, все мнет, мнет…
— Такие они, черти, и есть! — сказала Катерина, а потом, словно опомнившись, спросила: — Думаешь, не любит? Черта с два!.. Иди-ка ты мешки шить, живо! Я еще тут побуду.
Она вернулась к Вишнякову.
Теперь разгорелся спор с Лиликовым — сколько надо выдать продуктов за пуд добытого угля.
— Нет такого правила, чтоб всем поровну, — доказывал Лиликов. — Артели не одинаково работают, а забойщики — и подавно! Никак нельзя поровну!
— Ты мне о правилах, а я тебе скажу о голодных ртах.
За спиной шептались Паргин с Аверкием:
— Бузу затирает Лиликов.
— Слушай лучше, как твой кусок хлеба разделят…
Катерина вмешалась:
— Чисто малые дети! Доставь вначале, а потом дели! Паек надо установить. И тут вы хоть последние чубы друг у дружки повыдергивайте, а решит — народ!
Аверкий шумно вздохнул:
— На ярмарке горластые завсегда в доходе. А кто молчит, у того карман голодно кричит. Народ научить надо, как делить. Дура баба, не понимает!
Катерина повернулась к нему — быстроглазая, красивая, в дубленом полушубке с серым воротником из овчины, приятно оттенявшим смуглоту. Рябой Аверкий зажмурился, не решаясь долго глядеть в лицо пригожей молодухе.
— Я вот тебе заместо хлеба сушеных кислиц на узвар привезу, чтоб до оскомины наелся! — пригрозила она. — Поглядим, что ты запоешь!
— Ох, Катерина, — вздыхая, произнес Аверкий, — мало тебе завлекательности, так ты еще и властью обзавелась. Заживо в могилу ложись с моей корявой рожей.
Он обиженно засопел, уставившись в потолок светлосерыми глазами в рваных веках. Катерина догадалась, что обидела грубостью не только Аверкия, но, может, и самого Архипа.
Вишняков молчал, ожидая, что она скажет в ответ на слова Аверкия. «Господи, напасти какие!» — растерянно взглянула она на Аверкия.
— Что мне твоя рожа? — бросилась она к нему и поцеловала в изрытую оспой щеку. — Только и моего ума не принижай!
Сказала это и выскочила вон.
