…У Катерины были в гостях кроме Стеши Штепан и Янош. Туда же позднее явился и Вишняков. Одет он был в свежую, после стирки, гимнастерку, выбрит и причесан — будто сразу сбросил с себя десяток годов. Седеющие волосы не в счет. Голубые глаза смотрели задорно, весело.
Катерина порозовела от радости, что Архип был рядом, и все обнимала Стешу за плечи. Они будто породнились, как всегда роднятся женщины, когда наступает пора их сердечных тайн и надежд. Каждое слово, каждое движение приобретало особый, смысл. Архип — это уже дело ясное, а вот Янош — о чем он там говорит, поглядывая на Стешу? Катерина легонько пожимала локоть Стеши, та заливалась краской, боясь, что тайна может обнаружиться.
Катерина словно захмелела от радости. Она смеялась и корила себя за этот смех, не желая уводить Архипа от его всегдашних забот. Сердце подсказывало, что эти заботы никогда не мешали их любви. Все, что занимало Архипа, было интересно и ей, только из непонятной гордости она обманывала себя, как будто то, к чему он стремился, было ложно и не нужно ей.
— Теперь надо к нашим дворам привыкать, — сказала она Яношу и Штепану. — Петров хвалился, есть у него невесты на примете. Невесты приучат!
— Всюдэ хлеб о дву корках! — засмеялся Штепан, — Визму я тут молоду, а стара уже выскубла чуб. То дома зовсим голою головою прийдет! Янош — инша справа! — он ласково положил руки на плечо товарища.
— Гляди, разве я всех приглашала к нашим дворам! — засмеялась Катерина.
— Всюду добре, дома найлепе.
Смутилась Стеша, порозовели щеки и у Яноша. Катерина скосила глаза на Архипа — за поддержкой.
— Неужто не так сказала?
— Как сказано, так и понято.
— Не так понято! — спорила Катерина. — Про революционные дворы я говорила. Понимаешь, — обратилась она к Штепану, — не простая себе баба живет, а в красной косынке.
— Стеша будто и не носит красной косынки, — засмеялся Вишняков.
— А, идите вы к лешему! Совсем девку застыдите! Не обращай на них внимания, Стеша. Я говорю, что ихним людям надо привыкать к пашей жизни, чтоб она им не разлюбилась. Вместе горевали, вместе воевали. Ну что ты смотришь, Архип? Я ведь не про свадьбу, а про революцию…
— А Штепан — про свой чуб!
— Ох, беда! — зарделась Катерина. — Как это по-вашему: хочешь есть калачи — не лежи на печи?
— Без праце неезов колаче.
— К своим калачам мы вас зовем! — воскликнула Катерина. — Так я хотела сказать…
— Да что вы, ей-богу, тетка Катерина! — вскочила Стеша.
— Вот она, наша гордость! — поймала ее за руку Катерина. — Нигде стыдливей девок не найдете, как у нас. Прости меня, глупую, Стеша. Я ведь посмешить людей хотела. Солдатам оно интересно — про невест. Только тогда у них складки на лице расправляются. Чего ж нам, про пожар судачить? Богомольная Арина уже и самому богу о нем рассказала.
Вишняков улыбнулся: Катерина знает, что пожар сидит в печенках, и говорить о нем Архипу избегает.
— Богу поклоняясь, всегда только о себе думаешь, — сказала, нахмурившись, Катерина. — Я про Арину вспомнила — потихоньку потопала в Ново-Петровку за хлебом. А чего бы и меня не позвать?
Вишняков метнул на нее быстрый взгляд: неужто Катерина думает о том же, что и он?
— Арине много ли надо? — молвил он, ожидая, что будет Катерина говорить дальше.
— Это верно, ей много не надо. Она ведь первая испугалась? А нам всем будто и не страшно? Господи, я, грешница, еще про невест говорила. Где хлеб добывать будем, Архип?
Не сказала: «Что делать будем без хлеба?» или «Здорово теперь не попляшешь на голодуху», а спросила, где добывать.
— Покупать надо, — ответил Вишняков. — Часть угля можем выделить для продажи населению — в кузницы, богатым мужикам на отопление. Везти надо в деревню. Кто повезет? Наших мужиков отпускать в поездки никак нельзя: рабочие и военные руки нужны, да и не проехать им мимо казачьих кордонов.
— У нас бабы еще есть, — заметила Катерина.
— Чего бабы? — спросил Вишняков. — Если уж браться, так на всю силу. Дело опасное. Может случиться, Черенков завернет к себе во двор сани.
— Неужели мы такие худые, что ни на ком черенковский глаз не задержится?
— О-о! — загоготал Штепан. — Добре, добре!
— Красоты нашей не признаете? — расходилась Катерина.
— Погоди! — остановил ее Вишняков. — Я это не для смеху-веселья.
— Проведем, обманем! Верно говорю, Стеша? Завтра же грузите сани, а мы, бабы, повезем. Где продадим за деньги, где на хлеб променяем — это уж наше дело!
Вишняков во все глаза смотрел на Катерину, как она, распаляясь, продолжала:
— Штепан говорит: всюду хлеб о двух корках. А про нас, то и о десяти! Где прямиком, а где хитростью — лучше нас никто этого не сделает. Или ты Петрова снарядишь? Пропьет, прогуляет и уголь и сани! Пиши сразу же в отряд, — потребовала она, — меня, Стешу, Варвару — пускай меньше по Казаринке сплетен носит, Арину Паргину — для того, чтоб дело святее казалось. А из мужиков — хомуты править Филимона давай. Кузьма его расстрелом напугал, мы его в дороге отходим. А он нужон, чтоб торговлю с мужиками вести… Пиши, пиши, или ты не носишь с собой канцелярии?
