Выпросить бы у Трифелова хотя бы два пулемета. Один можно замаскировать на каменном бугре при выезде из Благодатовки, другой — на пути фронтальной атаки, в версте от терриконика. Ударить одновременно и с фронта и с фланга — самые отчаянные не выдержат. Атакующим кажется в такой момент, что по ним бьют со всех сторон. Звук относит назад, так что стрельба слышна и за спиной. Конники тогда поворачивают в сторону, и обязательно в ту, где установлен пулемет. У Вишнякова в точности было так на Галицийском фронте. Чудом выскочив из боя, он вспомнил, как все случилось, и пришел к выводу, что целый полк конницы дрогнул и смешался перед двумя пулеметами, установленными по фронту атаки и сбоку. Можно приспособить и гаубицу для стрельбы прямой наводкой. Лучше применить ее для огня накапливающимся в балке карателям. Шрапнель перед атакой убавляет лихости.
А если не будет пулеметов, не подействует обстрел из одного орудия и прорвутся атакующие к Казаринке? Надо на этот случай поставить заслоны, чтоб остановились, стали на дыбы разгоряченные скачкой кони. Казак не любит покидать седло. Он поскачет в сторону в поисках прохода. Тут его можно достать и гранатой: глаза его разбегутся, он будет искать проезда и гранатометчика не заметит.
Бой, атака, война — не хотелось думать об этом.
Вишняков поежился от холода. По ходу поезда подул ветер. Закружилось снежное облако. Вишняков глубже натянул шапку, поднял воротник полушубка. Начали мерзнуть ноги. Когда уже это Дебальцево? Трифелов, наверно, сидит в теплой комнате и расписывает план операции. Он любит писать. Привык за время учительства. Пишет, наверно, и листовки для казачьих частей, надеясь, что они посильнее любого оружия. А казак неграмотен, не читая сложит ее в книжечку и сбережет для самокруток. Он так набит вздором про большевиков, что все они ему представляются не людьми, а зверьем, готовым безжалостно истреблять казачье племя от ствола до самых корней. Зачем же читать и разбирать написанное большевиками? Читать он станет, когда у него отберут шашку и винтовку, когда он потеряет всякую надежду на сбор казачьего войска. Люты здорово, но и не больно умны, точно как тот, что проспал дорогу и попал в Казаринку, вместо того чтобы прибыть в Чернухино. Попов, кажется, его фамилия…
— А ведь люди…
Где-то сил надо подзанять, чтобы не только с шашкой перед ними, не только с кулаком, но и со словом. Десяток трифеловских листовок изведет на курево, потом все-таки прочтет по складам, что там написано.
Мало понимающих, мало прямых дорог, длинны сумерки, а блуждающих в степи не так и много. Все в итоге устроится разумно. Авось и война не будет кровавой.
Дебальцево показалось на рассвете. Вишняков увидел при повороте частые огни домов и станционные фонари.
— Слава тебе, господи, приехали! — обрадовался Вишняков, уставший пританцовывать от стужи на тормозной площадке.
А полковница соскочила на перрон уже веселее. Отогревшихся детишек стаскивал Фатех. «Теперь характер зачнет показывать», — подумал Вишняков о жене Раича.
— Куда вы меня теперь? — спросила полковница.
— Товарищ Фатех, отведи семью полковника Раича к военному коменданту, — распорядился Вишняков.
Выдул из него дорожный ветер те самые силы, которые надо было приберечь для вежливого обхождения.
— Мне на харьковский поезд…
— Там разберутся!
Веселость ее исчезла. Поплелась медленно за Фатехом. Мальчонка семенил ножками, недоуменно, оглядываясь на Вишнякова. «Эх, беда, — подумал Вишняков, — совсем как с разбитого бурей корабля!» И пошел вслед за ними.
— Я председатель Казаринского Совета, — сказал он коменданту, — Устрой женщину с детьми куда-нибудь в теплую хату. А потом посадишь в харьковский поезд.
Вытащил два кусочка сахару, наделил ими детей.
Уходя, услышал плач.
— Не мои, а все равно жалко, — натужно покашливая, сказал он Фатеху, когда они шли к Трифелову.
— Мал-мала не понимает… овца!
— Какая овца? Ягненок! А она — дура трефовая! Мотнулась своих искать! Я бы ей поискал! — ругнулся он, унимая неуместную, как ему показалось, жалость.
С Трифеловым они обнялись, как родные. Вишняков колотил его по спине ладонью и приговаривал:
— Здорово, здорово, строгий комиссар!.. Жив, значит… Каледин не подкараулил!..
— Бьешь сильно, — откормился, наверно!
Трифелов отклонился, пристально вглядываясь в лицо Вишнякова. Сам будто исхудал, нос заострился, на высоком лбу проступили бугры, виски запали.
— В самый раз приехал… Сутолов присылает одну телеграмму за другой — просит помощи. Черенков с отрядом, кажется, перебрался в Сапетино.
— Там ему и надо быть, если он готовится наступать…
Вишняков заговорил о предполагаемом развитии операции и попросил у Трифелова пулеметы.
— Дам пулеметы, не трать времени на уговоры! Что в Харькове?
Вишняков рассказал об обстановке в городе, о восстании в петлюровской части, о прибытии отрядов петроградских и московских рабочих и о спорах вокруг Брестских переговоров.
