— Не понимаю, почему нашей отдельной Донецко-Криворожской республике надо связывать себя условиями Брестского мира? Мы ни о чем не слышали и ничего не знаем. Пойдут германцы — мы их встретим как подобает.
Трифелов озлился, стал кричать о «дури, которая из каждого человека прет», о «дипломатии — заразе царской» и еще каких-то грехах, коих «не миновать, если дать волю отдельным командирам». От мирной и благостной встречи ничего не осталось. Трифелов, однако, чувствовал себя виноватым, в последнюю минуту подобрел и отдал Вишнякову не два, а три пулемета.
Семья Раича сидела в тесном коридоре. Вишняков подхватил меньшого на руки, а старшего позвал:
— Пойдем! Матери скажи, пускай не отстает от нас!
— Якши… хорош, хорош, — бормотал Фатех, довольный, что случилось именно так.
Состав прибыл на станцию Громки в середине дня.
На перроне стоял Пшеничный. На ремне — кобура с наганом, за плечами — кавалерийский карабин.
— С кем воюешь? — спросил Вишняков, оглядывая его.
— Чи мало всякой нэчисти развелось?
Он тоже будто исхудал. На почерневшем широком лице выдавались скулы. Над запавшими глазами нависали рыжие мохнатые брови. Шея вытянулась.
— Давай рассказывай!
Вишняков взял его за плечи и повел по перрону.
— Состав сразу отправь в Казаринку. Трифелову по телеграфу передай обстановку. Проверить нужно путь к Косому шурфу на случай подхода бронепоезда. А этих, — указал он глазами на полковницу и ее детей, — пристроить надо в тепле.
Вишняков говорил коротко, как подобает человеку, принимающему командование.
Все пошло далее так, как будто он никуда и не уезжал.
Войдя в маркшейдерский дом, Вишняков без нужды стал шарить по карманам, соображая, с чего начать. Поселок придавило тревогой — никого не встретишь. Мужики ушли с отрядами на Громки, Лесную, к Косому шурфу. А женщины на улице не показывались.
Вишняков вытащил из кармана обрывок старого харьковского плаката: «Идите в бой за свободу, история оценит ваши подвиги!»
Вот и история ждет…
Могло ли быть, чтоб его, шахтерского сына, родившегося в землянке, ждала «история»? До того времени, как появилась у него седина, он и слова такого не слышал. Читать научился, когда бороду начал брить. Когда-то ему казалось, что самая большая тяжесть, какую предстоит испытать в жизни, будет таиться только в шахте. Ранняя старость, одышка от угольной пыли, въевшейся в легкие. А смерть тоже представлялась обычной, как и у его дедов, тихой и бессловесной, — «никому не интересно слушать, что там бормочет умирающий».
История иногда ждала.
Сутолов, торопясь к Косому шурфу, передал записку Андрея Косицкого: «Готов сообщить вам о месте, где находится жительница села Казаринки в том случае, если сотник войска Украинской республики Коваленко будет отпущен вами на свободу».
— Искать надо это место, а не отпускать сотника, — непримиримо заявил Сутолов и побежал к коню, чтоб поскакать к обороне у шурфа.
А как же искать?
Будет ли время заниматься поисками?
Над Казаринкой нависла угроза нападения белоказаков. Вишняков пока не вмешивался в организацию обороны. Но уже видел, что настоящей обороны не было. Отряд рассредоточился по разным местам. Ударит Черенков всеми силами по Казаринке — некому его задержать.
Трудность заключалась в том, чтобы перестроить все это немедленно.
Ночь прошла без сна. В глазах резь, будто кто засыпал их песком. Вишняков взял кувшин, плеснул воды на руки и смочил лицо.
Скрипнула дверь, показалась Калиста Ивановна.
— Что там? — спросил Вишняков.
— Печатать дадите?
— Поглядим, есть ли нужда, — неопределенно ответил Вишняков.
Калиста Ивановна не уходила.
— Что еще? — грубо спросил Вишняков.
— Арестованных надо кормить…
— Ты разве их кормишь?
— Да, мне приказано.
Она была повязана черным платком, глаза заплаканы.
— Погоди с кормежкой, — почему-то отменил приказ Вишняков.
Калиста Ивановна вышла, а он подумал, что прежде всего надо разобраться с этими арестованными.
Он вышел из Совета и направился к зданию старой бани, выложенному из камня-дикаря. Фофа забросил баню, надеясь, видимо, использовать ее под склады. А в Совете поговаривали, чтоб вернуть этому зданию прежнее назначение. Крыша, правда, пришла в негодность, местами виднелась стропила. Можно отремонтировать, если бы взяться да время было поспокойнее.
— Эге-ей, кто есть? — крикнул Вишняков, пройдя в сенцы.
Голос звучно прогремел и затих. Ответа не последовало. Вишняков прошел дальше: он знал, что заключенные сидят в бывшем складском помещении, в противоположном конце здания. Надо пройти по коридору, вдоль ряда заколоченных досками окон. С той стороны послышались шаги.
— Кто ходит? Аверкий, ты?
Аверкий исчез, а потом появился в коридоре, держа винтовку наперевес.
— Успел обучиться охранной службе!
— Тюрьма будто…
— Ключи есть?
— С той стороны это, надо выйти.
— Веди!
— Интересно поглядеть на квартирантов? — говорил Аверкий, продвигаясь вперед по коридору, а потом выходя на свет. — Можно и поглядеть… Долго, ясное дело, не продержишь арестантов. Приспособить бы надо помещение. Дверь с оконцем, говорят, положена… Допрос будешь делать? — спросил он, поворачиваясь.
