— Воду к вечеру надо качнуть посильнее — прибывает вода. Это сделаем… — В деннике послышался храп. — Ты, сопатый, помалкивай, когда я говорю! Деньки для нас трудные начались. Все шахтеры ушли на позицию, один я при вас состою. А при мне состоит Алена — на поверхности. Горнячим, одним словом… Вам — отдых, а людям — тревога! — вдруг озлился он и притопнул ногой. К нему повернулись белые, невидящие глаза. — Не понимаешь? Людям нужен покой, чтоб каждый день было то, что ласково и любо. — Кони повели ушами, понимая, должно быть, что хозяин отчего-то печалится. — Сделать это — штука мудреная! Христос, по сказаниям, жалостлив и добр был к людям. А говорил однажды, что послан только к погибшим овцам дома Израилева. Чего это только к ним? Ханаане были. Одна женщина попросила исцелить ребенка, а он ей ответил: «Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам». Знать, для него все остальные псами были. Слышь ты, псами — все! — сказал он так громко, что кони затопали, перебирая ногами. — От такого бога людям не будет покойно и ласково, продолжал Паргин, увлекшись иной мыслью. — Нам надо чего-то другого… Тишина наступает после шума, сушь — после дождя, а добро — после зла. Подраться надо за ласковость. Без драки так и будет продолжаться, как есть, — моления да утешения, ловкие пророки и лукавства…
Он вышел из загородки, прислушался, как, шурша, падают капли с кровли, а в глубине штрека таинственно шумит воздух. Уши его не уловили ничего другого. Успокоившись, Паргин вернулся на свое место и начал делить еду — себе картошки, коням хлеба.
— Подходит конец и этому барству — нет хлеба. Заарестовали Катерину псы белогвардейские. Вот уж истинно псы! — Кони не привыкли, чтобы он, давая хлеб, разговаривал резко, и поэтому растерянно водили мордами. — Арина рассказывала, пьяные ходят и хватают добрых людей. А с пьяным один слад — в холодную да розгами! — Он сунул по одному кусочку. — Давай, давай, у меня по справедливости… Драться, видать, придется нам за справедливость… Но шахтер — он выстоит супротив любого. Если врукопашную, никакой казак не устоит. Это я вам точно говорю… Только нам с вами не идти на белую конницу. Для нас получается иное место в бою. Шахта — тоже позиция! — Он гладил морды возле глаз. — Не тужи, браток…
Наверху был шум — Алена поймала рвущегося в шахту Пашку.
— Чего ты там не видал?
Пашка суетливо бегал глазами, выдумывая что-то о штабе обороны в шахте, где он должен поставить телефонный аппарат.
— А кто тебя послал?
— Не знаешь разве, кто послать может? Сутолов, известное дело!
— Посиди здесь, обожди, пока он явится.
— Известно тебе, что такое война? — убеждал Пашка. — Как можно ждать, когда война начинается?
Мне и показалось, что ты от нее в шахту бежишь, — недоверчиво глядя, проговорила Алена.
Стал бы я бегать с проводами! Не видишь разве — материалы и инструмент в руках!
— Гляди, если врешь, сраму наберешься перед бабой! — пригрозила Алена,
Он немедленно скрылся в наклонном стволе.
Погода, кажется, потянула на оттепель. Туман становился гуще. Иней серебрил провода и ветки на деревьях. Так случалось часто перед рождеством. Украсит иней белым, наледь на ветках сверкает, как богатое убранство, а все вокруг становится молчаливым и торжественным. Люди ходят по улицам в смутном ожидании радости. А потом напиваются. Лица костенеют. И вся красота сверкающей зимы внезапно хмурится, стареет, покрывается молочным туманом, а зима принимается морозить, поднимать ветер и ломать отяжелевшие ветки и даже целые деревья.
Теперь праздника не видать…
Сквозь туман торопливо шагал к Казаринке отряд с Лесной. Алимов по заданию Вишнякова поскакал к Косому шурфу выяснить обстановку. Вскоре обнаружилось, что выстрел из гаубицы приказал сделать Сутолов, когда на Ново-Петровском выезде появилась конная разведка Черенкова. Зачем расходовать снаряд на троих конников — объяснить трудно. Вишняков приказал явиться в Казаринку всем командирам отрядов, чтоб провести совет. У Косого шурфа оставили усиленный отряд, состоящий из военнопленных. А в направлении Сапетина выдвинули сторожевые посты.
Тревога немного улеглась.
Никаких активных действий со стороны Черенкова не замечалось.
К утру пал густой снег. Белое снежное поле отодвинуло горизонт версты на три дальше по сравнению со вчерашним днем. На этом расстоянии ранним утром и был замечен всадник с белым лоскутом на пике.
— Парламентер, — определил Вишняков и приказал пропустить.
Ждали парламентера в землянке на окраине Благодатовки — не высмотрел бы лишнего. За столом, сбитым из старых стоек и построганных горбылей, сидели трое — Вишняков, Лиликов и Сутолов. У Сутолова дергалась щека, он придавил ее кулаком. Лиликов, сложив руки на груди, колюче смотрел на ввалившегося в землянку рыжебородого казака. Вишняков барабанил пальцами по столу.
— Замерз, служивый, — сказал он, указывая взглядом на жарко топящуюся «буржуйку». — Отогрейся, потом доложишь, за каким делом явился на наш рудник.
