Руки дрожали от непривычного физического напряжения. Дитрих позвал сотника. На сани они отнесли ящики вдвоем. Косицкий в это время устраивал Фофу и Раича в теплой комнате начальника станции.
Закончив грузить ящики, Коваленко закурил. Он ни о чем не спрашивал Дитриха. Какое-то чувство подсказывало ему, что спрашивать у этого человека не полагается, что он задумывает все — с умом и зря слов не бросает. За поездку расплатится, как и положено деловому человеку.
Вышел из станции Костицкий. Заметив Дитриха, быстро приблизился к нему и пристально посмотрел на него томными, с грустной усмешкой глазами:
— Управились?
Медленно застегнувшись и нарочито спокойно шагнув к саням, Дитрих сказал:
— Можно ехать дальше.
— Ничего не забыли? — спросил, усаживаясь, Косицкий.
— Все с нами, — ответил Дитрих, — Надеюсь, наши люди хорошо устроены?
— Вы очень заботливы! — засмеялся Косицкий. — В такое время заботливость может показаться подозрительной.
«Он становится невыносимым», — подумал Дитрих, заметив двусмыслицу в словах о заботливости.
— Что вы обнаружили на станции? — спросил он глухим, ничего не выражающим голосом.
— Похоже, станция «ничья»!
— Как это «ничья»? — равнодушно спросил Дитрих.
— Никому не принадлежит.
— Многое стало «ничьим», — покряхтев, удобнее усаживаясь, сказал Дитрих. — Ничейщина — главная слабость революции.
Косицкий вырвал у сотника кнут и стегнул им застоявшихся коней. Сани резко дернулись вперед. Не ожидавший этого Дитрих чуть было не вывалился. Косицкий посмотрел на его беспомощно вздернувшиеся ноги, ухмыльнулся и спросил:
— А вы все ищете слабые стороны революции?
— Мне приходится думать о ней, — снова умащиваясь поудобнее, проворчал Дитрих.
Косицкий отдал сотнику кнут и повернулся к Дитриху:
— Больше всего вам не понравилась «ничейщина»?
Дитрих устало наклонил голову. У него не хватало сил на то, чтобы вести спор с поэтом. Он только мог высказывать какие-то мысли, чтобы создать впечатление обыденности разговора и попытаться привлечь на свою сторону сотника.
— Трудно отдавать то, что имеешь, — сказал Дитрих. — Есть еще одно. Вам оно, пожалуй, незнакомо, вы человек молодой. Есть боязнь за людей, за веру, за все сделанное до сих пор. А смогут ли люди сотворить что-то лучше того, что было прежде?
Сказав это, он скосил глаза на сотника: как тот отнесется к его словам? В сотнике он угадывал человека, запутавшегося в мыслях о собственности, о вере, о земле. Сотник принадлежал к командному составу армии Петлюры. А командный состав у главнокомандующего Украинской республики не мог состоять из бедных мужичков. Наверняка у него есть собственность, о которой он беспокоится. Солдатские пророчества, подхваченные Косицким в дороге, ему ни к чему. Ему надо знать, как дальше будет с его собственностью и верой. Слова о «ничейщине» и трудности «отдавать то, что имеешь», кажется, не нравились ему. «Поэт — болтун. Для него все — волнующая стихия, ничего не отнимающая у него…» — подумал Дитрих и, повернувшись к сотнику, сказал:
— Из употребления выходит даже слово вера!
— А вера в народ, вера в человека! — воскликнул Косицкий.
— Она останется…
— Мне хочется верить, что народ что-то получит в результате революции, — продолжал Косицкий. — Не все, что ему обещают. Что-то получит…
Дитрих облегченно вздохнул, увидев, что Косицкого распирали не подозрения, а желание поговорить о жизни, и стал думать о своем. Ящики нужно довезти до дома дорожного мастера, затем вернуться за Раичем и управляющим. Лучше управиться до рассвета. Возвращаться ли ему в Громки? Лучше не надо, пусть съездят туда сотник и поэт, а он пока припрячет ящики у мастера. Хватит рисковать. Один раз удалось, второй раз может не удасться. Надо скорее уезжать отсюда.
— Почему вы молчите? — затормошил его Косицкий. — Я говорю, правительство сменится, землей мужиков поравняет, заводы и шахты у вас отберут. А дальше что будет?
— Ничейщина! — вскочил сотник, со злостью стегая коня кнутом.
«Да, я его попрошу вернуться в Громки, — окончательно решил Дитрих. — Он человек надежный…»
Сани мчались по снежной целине, под которой сотник умудрялся угадывать дорогу. Справа темнела лесная посадка, в разрывах ее, как палатки, стояли поставленные рядами щиты. Где-то недалеко находился дом мастера. Дитриху казалось, что они уже должны были его увидеть. Наклонившись вперед, он вглядывался в темноту. После восклицания сотника о «ничейщине» разговор прервался. Слава богу, это не мешало думать, где лучше припрятать ящики. Не надо, пожалуй, везти их к Косому шурфу, а припрятать у мастера. В конце концов, Трофиму можно пообещать деньги…
— А вы никого не встретили возле дрезины? — вдруг спросил Косицкий.
— Нет, — процедил сквозь зубы Дитрих.
— В станционном доме свеже топились печи, я подумал, что кто-то недавно был в здании…
«Он меня подозревает», — с холодным бешенством подумал Дитрих. Отвечать, однако, ему не пришлось, так как все трое одновременно услышали дальний шум погони. Скакали кони, слышались голоса. Коваленко со всего размаху стегнул коней и отпустил вожжи.
— Куда? — повернулся он к Дитриху.
